Дневники

Будь я посторонним человеком, наблюдающим за мной и за течением моей жизни, я должен был сказать, что все должно окончиться безрезультатно, растратиться в беспрестанных сомнениях, изобретательных лишь в самоистязании. Но, как лицо заинтересованное, я – живу надеждой.

Я живу здесь так, словно уверен, что буду жить второй раз; ну, например, как после неудачно поездки в Париж я утешал себя тем, что постараюсь вскоре снова побывать там. Передо мной- резко разделенные участки света и тени на тротуаре.
Какое-то мгновение я чувствовал себя бронированным

15 НОЯБРЯ, 10 ЧАСОВ. Я не позволю себя утомить. Я впрыгну в свою новеллу, даже если это искромсает мне лицо

Отчетливее всего моя нынешняя сущность раскрывается в той силе, в какой упреки рвутся из меня. Бывали времена, когда во мне не было ничего, кроме подстегиваемых гневом упреков, так что при вполне благополучном физическом состоянии я вынужден был на улице держаться за чужих людей, ибо упреки во мне кидались из стороны в сторону, как вода в тазу, который слишком быстро несут

Моя ушная раковина на ощупь свежа, шершава, прохладна, сочна - как лист.
Я совершенно определенно пишу это из-за отчаяния по поводу моего тела, по поводу будущего этого тела

Слишком поздно. Сладость грусти и любви. Сидеть в лодке, осенённый ее улыбкой. Это самое прекрасное. Постоянно стремиться лишь умереть и всё-таки ещё держаться - вот что такое любовь.

Жажда беспредельнейшего одиночества. Быть с глазу на глаз с самим собой. Может быть, я обрету это в Риве.

11 марта. Декламатор Райхман на следующий день после нашего разговора попал в сумасшедший дом.

Я запрусь от всех и до бесчувствия предамся одиночеству. Со всеми рассорюсь, ни с кем не буду разговаривать.

В переходные периоды — а таким для меня была последняя неделя и нынешний момент тоже — меня часто охватывает грустное, но спокойное удивление собственной бесчувственностью. Я отделен ото всех вещей пустым пространством, через границы которого я даже и не стремлюсь пробиться.

Пополудни, засыпая. Словно твёрдая черепная крышка, покрывающая безболезненный череп, вдавилась вовнутрь и часть мозга оставила снаружи - в свободной игре света и мускулов.

Ничего не довожу до конца, потому что у меня нет времени и все во мне теснится. Если бы весь день был свободен и это утреннее беспокойство могло до полудня во мне расти, а к вечеру улечься, тогда я мог бы спать. А так этому беспокойству отводится не более часа в вечерние сумерки, оно немного усиливается, а потом подавляется и без пользы, губительно разрывает мне ночь. Долго ли я выдержу? И есть ли смысл выдерживать, разве у меня появится время?

В вагоне: кончик носа старой женщины с почти еще молодой тугой кожей. Значит, на кончике носа и кончается молодость и там начинается смерть?

Безыскусный переход гладкой кожи лысины к нежным складкам лба у моего шефа. Явная, очень легко поддающаяся подражанию слабость природы, на банкнотах такого не должно быть.

Бессонная ночь. Уже третья подряд. Я хорошо засыпаю, но спустя час просыпаюсь, словно сунул голову в несуществующую дыру.

Производитель поддельных предметов старины, который добивается ветхости выстрелами из дробовика, сказал об одном столе: надо еще три раза попить на нем кофе и тогда можно отправить его в Инсбрукский музей.

Они стоят, как усталые собаки, ибо всю свою силу они потратили на то, чтобы остаться в памяти.

Я живу здесь так, словно уверен, что буду жить второй раз

Почему чукчи не покидают свой ужасный край, в любом месте они жили бы лучше по сравнению с их нынешней жизнью и их нынешними желаниями. Но они не могут; все, что возможно, происходит; возможно лишь то, что происходит.