Называть вещи своими именами. Программные выступления мастеров западно-европейской литературы XX века

Другими словами, само появление в эти теперь уже далекие годы «Собратьев-итальянцев» было прежде всего данью любви и восхищения некоторыми произведениями и эпохами Современной Классики. Это и такие «глобальные» романы-исследования, как «В поисках утраченного времени», «Человек без свойств», «Доктор Фаустус». Это и такие явления, как «в искусстве и художественной критике нет ничего невозможного», —  примером может служить поистине чудесное воскрешение на самом современном уровне такого устаревшего и отжившего свой век жанра, как опера («Похождения повесы» Стравинского на либретто Одена, еще раньше «Кавалер роз» Штрауса на либретто Гофмансталя). Сюда же относятся и обычные для обладающих выдающимися критиче­скими способностями писателей и поэтов (таких, как Джеймс, Конрад, Форстер, Элиот) размышления о своем ремесле и его технических приемах. Эти размышления сравнивались (и нередко результаты совпадали) с исследованиями русских формалистов и французских структуралистов, посвященными формальной стороне литпродукта. И конечно же, литературная критика в форме Великого Мимесиса, приспособление, подлаживание под какого-нибудь писателя и даже pastiche — пародия-фантазия на его темы в исполнении такого писателя-критика, как Пруст...

Так в 50-е годы долго, неторопливо обдумывался этот роман, а в 1961 — 1962 годах был написан на одном дыхании всего за несколько месяцев. Этому способствовало восторженное знаком­ство с «устройством литературного произведения» по Шкловскому (в мутоновском издании «Русских формалистов» Эрлиха), первыми ростками структуралистской деятельности по Барту, а также произведшее большое впечатление точное совпадение этого уже ранее задуманного романа с исследованиями Пуле, Руссе, Ришара и Старобинского о «моделях» у Пруста и Флобера. Да, это была поистине «творческая эпоха» и вместе с тем эпоха постоянно, можно даже сказать неотвязно возникавших один за другим планов и проектов касательно производства литпродукта. И не только там, где формализм встречается со структурализмом. Новая критика гостеприимно и широко распахнула свои объятия самым различным «междисциплинарным» исследованиям, объеди­нила и соединила их всех под своей эгидой. Здесь открывались новые имена и произведения (не только Реймон, Беген, Шпитцер — эти были уже «схвачены и проглочены» гораздо раньше).

Благодаря всему этому наша культура вроде бы должна была как-то избавиться от своей «провинциальности». Ведь в период с 30-х по 50-е годы она топталась на одном и том же месте и была очень далека от реальной жизни. И это несмотря на великое множество событий, таких, как война, движение Сопротивления, переход от фашизма к демократии и от герметизма к «участию в жизни» (Тольятти), «Сладкую жизнь» и возникновение в который уже раз противоречия между Долгом и Наслаждением, Страданием и Поисками Веры.

Хотел бы я знать имя того горемыки, который (три, пять, десять лет назад) первым бросил клич «возродим традицию». Однако узнать его будет нелегко. И пусть благодарит бога. Иначе бы его надо было немедленно схватить, высечь при всем народе да вздернуть без суда и следствия. Содеянное им хуже любого наркотика. Если наркомания привилась лишь безмозглым болва­нам, то традициомания охватила и сделала совершенно ни к чему не приходными даже тех бедолаг — не очень-то, правда, и стой­ких, — кто все-таки хоть что-то соображал. Уму непостижимо: ведь неглупый же народ, и воевали неплохо, а по возвращении втемяшили в башку всякие лозунги да тем сами себя и оскопили.

Этим людям и невдомек, что традиция есть самое странное из существующих явлений. Если разобраться, то ее и не существует вовсе. Это формула апостериори, юридическая фикция, с по­мощью которой История Литературы всегда сводила концы с концами.

И делала это весьма удачно. Традиция, словно тропинка, которая, как долго и замысловато ни петляет, все равно выведет вас к заветному и уютному местечку. Наши пустозвоны еще издалека завидели гладкую дорожку, по которой шествует Данте и Боккаччо, Петрарка и Лоренцо Великолепный, Святой Бернар­дино, Аретино и Леопарди. Не ускользнули от их ока Ариосто, Парини, Фосколо и т. д. и т. д. Но им и в голову не придет, что в свое время Полициано стал костью поперек горла у поэтов- петраркистов, Ариосто открыто отошел от традиций Данте, а Мандзони во всеуслышание и бесцеремонно восстал против «достославных традиций крестьянских прозаиков». И это только общеизвестные факты. Не ведают они и другое: среди всех этих дубиноголовых, корпящих у себя в кабинетах и высасывающих из пальца пути «возрождения традиции», неизменно были и, видит бог, есть такие, которых история поэзии всегда выбрасывала за борт: это всевозможные Джусто де'Конти, Бембо, Варано и прочие прилипалы того же пошиба.

Ибо традиция, несомненно, существует, и неверно, будто все это одни выдумки. Но традиция соткана из глубокой внутренней преемственности между проявлениями неожиданной новизны. Всякий, кого приемлет традиция, есть мятежник по отношению к предшествовавшим устоям, человек, которому на традицию реши­тельно наплевать.

Здесь-то и кроется разгадка: единственное средство «возро­дить традицию» — наплевать на нее.