Слабое сердце

У Достоевского почти каждое произведение максимально насыщенно психологизмом и трепетными ситуативностями. Особенность же данной небольшой повести, думается, в том, что она, как ни старнно... достаточно трудно читается... Молодой (тогда ещё) писатель кажется настолько "вжился в роль" и одновременно настолько много всего захотел вместить в этот текст, что в результате всё-таки несколько перегрузил его... А бесконечные как-бы анекдотичные отклонения-отвлечения монолога главного героя в начале, мягко говоря, несколько раздражают (может в том числе и поэтому Некрасов от этой вещицы не был в восторге, но в заказанный сборник всё-таки её взял... правда сборник так и не вышел тогда в нормальном тираже и массовый читатель прочитал её гораздо позже -уже после смерти писателя в 1883 году, но это уже несколько другая история). Что здесь ещё можно сказать? Вообще, рассказы и прочие "зарисовки" -не конек Федора Михайловича, поле его настоящего творчества -всё-таки полноценный роман... Вот где его настоящие аутентичные миры и его "достоевсковские" герои... Хотя классик, потому он и классик, что на самом деле любое его произведение достойно внимания и интересно для изучения.

Повесть из разряда «слишком». Слишком «обнимательно-умилительная» дружба двух главных героев (такая, что в наше время нечто подобное однозначно позиционировалось бы как некое гипер-гомосексуальное партнерство, хотя на самом деле это конечно не так, ибо один из героев по сюжету, всё-таки собирается жениться на Лизаньке), слишком (по началу, во всяком случае, кажется) «недостоевсковская» и слишком гипертрофированно-эмоционально «надрывная».. До такой степени «слишком», что думаешь порой: а может это такой стёб, стёб над излишними чувственными (со)переживаниями героев, а через них, опосредованно и над самим собой (автор стебается)? Но нет, вроде нет.. То есть, частично может и да, но не полностью.. Ибо писатель (здесь, впрочем, и не только здесь) не столько «нагнетает», сколько, в том же время, «пиша», «освобождается».. не полностью, пусть частично, но освобождается, очевидно, от периодически переполнявшего его самого чувства эмпатийного счастья, счастья, которое фрагментарно выглядит примерно так: «Потому, что ты счастлив, ты хочешь, чтоб все, решительно все сделались разом счастливыми. Тебе больно, тяжело одному быть счастливым! Потому ты хочешь сейчас всеми силами быть достойным этого счастья..» То есть молодой Достоевский создавая эту вещь, одновременно и репрезентирует свои пульсирующие состояния, он одновременно и переносит и частично снимает их с себя.. Он показывает, как он чувствует и как он может чувствовать.. Он как бы говорит: -Нате! Получите и распишитесь! Вот так я умею! Я пришел, и я здесь!

Если у вас не слиплось от «Белых ночей» или «да что мы знаем о мужской экзальтации?»

Или иначе — алхимическая реторта с тревожностью от гения-душеведа.

Честно? Я в восторге и в замешательстве.

1848 год: между «Бедными людьми»/«Хозяйкой» и «Белыми ночами, незадолго до «Неточки Незвановой», то есть буквально в начале творческого пути, до ареста, Достоевский пишет «Слабое сердце».

Тут стандарный набор: много-много эмоций и бедная девушка Лиза, ангельчик. Кого смущало избыточное изображение девичьей дружбы в «Неточке», почитайте про мужскую дружбу в «Слабом сердце».

Вася и Аркадий живут вместе, нежно дружат и собираются жениться на Лизе (зачёркнуто), то есть Вася собирается жениться, Аркадий его поддерживает (сцена, в которой они выбирали Лизе капор, ввергла меня в кататонический припадок); они со слезами на глазах строят планы о своём светлом будущем втроём (я не шучу), и всё это, понимая Достоевского, с совершенно целомудренной коннотацией (сейчас мы из двадцать первого века можем сколь угодно смеяться что над «Неточкой», что над главой «муж и любовник целуются» из «Вечного мужа» — Достоевский знал ВСЁ о человеческих чувствах и их проявлениях, в своих описаниях он смел, волен и — я в это верю, изучая контекст существования писателя, — нравственен).

Сцену, в которой Васю приходит навестить братик невесты, я вчера читала вслух, ибо не могла удержать в себе прекрасное.

Надеюсь, меня забанят за эту цитату.

— Здравствуйте, с Новым годом вас честь имею поздравить, Василий Петрович, — сказал хорошенький мальчик лет десяти, в кудряшках, — сестрица вам кланяется, и маменька тоже, а сестрица вас велела поцеловать от себя...
Вася вскинул на воздух посланника и влепил в его губки, которые ужасно походили на Лизанькины, медовый, длинный, восторженный поцелуй.
— Целуй, Аркадий! — говорил он, передав ему Петю, и Петя, не касаясь земли, тотчас же перешел в мощные и жадные, в полном смысле слова, объятия Аркадия Ивановича.

Что же дальше?

А дальше П — прокрастинация. И другой эвфемизм на эту букву приходит Васенькиному (да и Аркашиному) счастью.

Почему я в восторге, почему говорю про алхимическую реторту с тревожностью — потому что ФМ выделяет человеческие эмоции, пороки и добродетели с тщательностью того самого парфюмера; мне ТАК близка тема прокрастинации и страха от не-сделанной работы, что меня буквально потряхивало от описаний.

Это очередной раз прекрасно написанный текст про нутрянку, про состояние, в котором никто из нас не хотел бы находиться. Про попытку убежать от проблем.

Повесть крошечная, читается быстро, отправляется на мысленную полку с ярлыками одновременно «нну» и «вау».