Отзывы о книге Чевенгур

Где раньше стол был яств, Теперь там гроб стоит!

Козлов.

Полный гротеск социализма, антиутопия единого дома для всех жителей земли, сюрреализм в медведе-молотобойце и страшная правдивая реальность в ополовиненном Жачине и ужасающей девочке нового строя. Это поиск истины и смысла в общественном труде ради пользы советского мироустройства, где пролетарии-философы созидают новый Вавилон, чтобы окончательно сжечь Вавилон старый - разрозненный и отсталый. Платонов - это новый язык присталинского самиздата. Виват!

Серо, мрачно, тоскливо, безнадежно. По стилю повествования, по сухости и безэмоциональности чем-то напомнило замятинских «Мы». Но не сложилось с этой книгой.

Если рассматривать ее как антиутопию, то в антиутопиях я ценю эмоции, которые история вызывает. Гнев, злость, возмущение из-за несправедливости и подлости, по отношению к большинству, ко всему происходящему, сопереживание к героям… Здесь не было ничего этого, только сочувствие к раскулаченным крестьянам, а в остальном впечатление ровное.

Если же посмотреть на эту историю как попытку обличить советскую действительность, то всё так же довольно неоднозначно. Наверное, с точки зрения писателя как индивидуалиста, необходимость ставить общественное благо и общественные цели выше своих собственных, выглядит дико. Но с точки зрения большинства, той самой «серой массы», которая незримо и негласно присутствует и в «Котловане», власть Большого Брата может быть приятна и даже необходима. Ведь ничего не нужно решать, всё уже решено и распределено, а многие люди не умеют и не хотят брать на себя ответственность. А смысл… что смысл? Смысл - для Вощева, для самого Платонова, но для огромного числа людей достаточно того смысла, который им задан извне.

Если бы мне предложили почитать "Котлован" в обычной жизни, то я бы точно отказалась, наслушавшись отрицательных отзывов. Но мне посчастливилось познакомиться с этой повестью в рамках школьной программы, от которой сложно было отвертеться. Несмотря на то, что в повести встречаются совершенно немыслимые высказывания ("чего ты тут ходишь и существуешь?"), читается она легко и смысл, заложенный в повествовании практически лежит на поверхности, копать глубоко не приходится. В повести группе строителей дано задание построить так называемый «общепролетарский дом», цель которого — стать первым кирпичиком в утопическом городе будущего. Однако строительство заканчивается на котловане будущего фундамента дома, дальше дело не идёт, и к строителям приходит понимание тщетности создания чего-либо нового на обломках уничтоженного старого, а возможно, и осознание того, что цель не всегда оправдывает средства. Вторая линия сюжета - это бездомная девочка Настя, которая олицетворяет будущее, для которого и должен строится этот дом. Строители проникаются к девочке теплыми чувствами, заботят о ней, она вносит в их серый мир хоть какую-то радость. Но приходит беда - девочка умирает, и ее остывшее тело находит свой приют в этом самом котловане, который и должен был дать ей светлое будущее. Жестокая реальность происходящего описана очень ярко и выразительно. После прочтения повести остается неприятный осадок в душе, и становится ясно, почему творение Платоново запретили к публикации - оно очень откровенное.

Есть ветхие опушки у старых провинциальных городов, к которым люди приходят жить прямо из природы. И есть Андрей Платонович Платонов — столь же ветхий по манере письма бытописатель, страстно любящий всех этих диких, бесхозных, народившихся, как сорняки, сиротливых, «природных людей»: тех, кому «посчастливилось» (или же просто — довелось) запечатлеть гибель старого мира и рождение мира революционного. И не просто запечатлеть, запуганно озираясь по сторонам, — делать этот самый новый мир, выплавляя его из горячего, смолистого вещества своих дремучих сердец.

Всколыхнутая революцией Русь — перезапустившийся космогонический цикл, повторное изгнание из Эдема, перезагрузка бытия; точнее, обретение бытия теми, кто до этого не имел ни своего слова, ни своей мысли, ни своего действия. В «Чевенгуре» всё дышит этой первородной субстанцией — с перчинкой греховности, с изгнанническими тучами над головой и бесконечными сухими степями перед глазами. Постреволюционный Адам открывает Вселенную с нуля, — и вслед за этим тёмным мужиком, не торопя его ни на йоту (а может, будучи по натуре точно таким же, как и он), шагает с пером в руке босой Платонов.

Роман, несмотря на сознательное, порой доходящее до шизофрении употребление канцеляризмов и революционных клише, насквозь метафизичен. Всякая пещерная идея, всякая мужицкая мысль в нём — жива и предельно обдуманна. Подобно детям, впервые увидевшим природный свет, герои «Чевенгура» связывают явления мира в самые противоречивые логические цепочки и живут по этим новопридуманным правилам. Не нужно ни Маркса, ни Ленина, никакой сухой революционной теоретизации (хотя задатки уже имеются): коммунизм для этих людей — физическое явление, если не состояние души и тела. Вспомните строчки из Летова: «Там наверное, вообще, не надо будет умирать»; для чевенгурцев это никакая не сатира, а натуральное руководство к жизни и действию.

Кстати, о жизни и смерти. Понять «Чевенгур», не зная (хотя бы поверхностно) философии Н. Ф. Фёдорова, довольно сложно. Вкратце, был в XIX веке такой «дедушка русского космизма», который на страницах своих мудрёных трактатов писал примерно следующее: «Весь мир находится в состоянии небратства, из которого происходит всё зло природы: голод, смерть, войны и т. д. Всё это происходит не от Бога, а по вине самих людей. Человечеству нужно вернуться к состоянию братства, или единства: для этого нужно воскресить всех умерших отцов (не только в памяти, но и буквально, физически: «Религия есть дело воскрешения») и самим вернуться к состоянию безгрешных Сынов. Только в согласии всех людей в слиянии и братстве будет одолена смерть и всё зло мира». Идея Единства у Фёдорова прямо противопоставлена идее т. н. Прогресса, который ведёт только к дальнейшему разобщению.

Чевенгур — неудачная попытка построить Фёдоровское Единство. Его губят даже не явившиеся в конце романа «казаки-кадеты», а взявшая своё людская природа: корысть Прокофия, женщины (!) (которых Фёдоров откровенно недолюбливал и которые начали уводить чевенгурцев с коммунистического пути в мелкобуржуазные дебри), потеря смысла существования, забвение предков, но самое главное — невозможность одолеть смерть. Коммунизм должен был подарить чевенгурцам беспроблемное, «детское» существование в лучах ласкового солнышка, но оказалось, что проектов радикального переустройства мира (и души!) «здесь и сейчас» попросту не существует. В 1929 году Чевенгур был уже приговорён, как и вся сумасшедшая эпоха 1920-х, и постепенно приуготовлялся к наступлению совершенно иных — сталинских — времён.

Роман Платонова невозможно прочитать на скорую руку. Это 400-страничное философское сочинение, с характерными платоновскими стилистикой и синтаксисом, должно пережёвываться до состояния отдельно взятого слова и по капле всасываться в кровь. Для первичного «крупного» ознакомления с Платоновым подойдёт намного меньшая по объёму повесть — «Котлован», в которой, на мой взгляд, язык даже интереснее, живописнее и безумнее, а круг идей — примерно схож с «Чевенгуром».

Не могу понять, почему «Котлован» относят к жанру антиутопии.

Действие книги разворачивается в эпоху раннего социализма. Главный герой, уволенный за вольнодумство, оказывается на строительстве котлована. Здесь он встречает представителей самых разных слоев общества. В деревне царит голод и мор, крестьяне утратили смысл жизни. Кулаки, пользуясь ситуацией, присваивают себе павшую скотину и ни с кем не делятся.

Социалистические принципы изгоняют кулаков из деревни, отправляя их на плоту по реке в «далекое плавание». В произведении звучит философская мысль о жизни и смерти, о будущем социализма.

Надеждой на лучшее будущее становится девочка Настя, которая до этого не видела ничего, кроме потерь, мрака и безысходности. Конец книги вызывает жалость: Настя умирает. Вместе с ней теряют смысл жизни и веру в будущее социализма главный герой и инвалид войны.

Это очень тяжёлая книга, которую я не рекомендую. Она кажется серой, скучной и депрессивной, а под конец вызывает глубокую грусть.