Между мной и Марксом, если отвлечься от значительно больших масштабов Маркса, разница в следующем: Маркс хочет изменить мир, я - отдельного человека, он обращается к массам, я - к индивидуумам...

Из вещей Достоевского нельзя забывать ни "Братьев Карамазовых,"  ни "Преступления и наказания", ни "Идиота", самой одухотворенной из его книг.

Везде штатская, человеческая, естественна \жизнь зажата государственностью

Вечному братству тех, с кем мы схожи

Человек, думается мне, способен на великие взлеты и на великое свинство, он может возвыситься до полубога и опуститься до полудьявола; но, совершив что-то довольно-таки великое или довольно-таки мерзкое, он всегда снова становится на ноги и возвращается к своей мере, и за взмахом маятника к дикости и бесовству неизменно следует взмах в противоположную сторону, следует неукоснительно присущая человеку тоска по мере и ладу.

(Письмо в утешение во время войны)

"...нынешним состоянием человечества мы обязаны, по-моему, двум душевным болезням: мании величия, которой страдает техника, и мании величия, которой страдает национализм." - "Благодарность и нравоучительное замечание", 1946.

…инфернальный мир канцелярий, справок, протоколов. Из всех преисподних, которые человек странным образом обречён для себя создавать, эта всегда казалась мне наиболее зловещей. … Давно уже я задохнулся бы и окоченел в этом бумажном аду…

Между тем, так называемая действительность, с которой я на деле окончательно порвал, прилагала все усилия, чтобы глумиться над моей мечтой и разрушать её снова и снова.

Теперь же для меня начался тот жизненный период, когда больше не имеет смысла и далее строить и дифференцировать свою готовую и сверх нужды дифференцированную личность, когда вместо этого является новая задача – дать пресловутому «я» снова прейти в мировом целом и пред лицом бренности включить себя в вечный и вневременной распорядок.

Теперь, когда эти времена высокого, смертельного напряжения прошли, всё выглядит до странности изменившимся, потому что имена, которыми всё тогда для меня называлось, да и суть, скрывавшаяся за этими именами, ныне лишены смысла, и то, что позавчера было святым, может прозвучать сегодня комически.

Когда друзья становились мне неверны, я порой испытывал печаль, но никогда не обиду, напротив, я скорее воспринимал это как подтверждение правильности моего пути. Эти прежние друзья были, в конце концов, совершенно правы, когда говорили, что раньше я был таким симпатичным человеком писателем, между тем как теперешняя моя проблематика попросту неаппетитна. Вопросы тонкого вкуса или нравственной респектабельности были уже давно не для меня, не было никого, кто понимал бы мой язык.

… я стал довольным любителем спокойной жизни… Что же, неблагополучие, являющее собой всегда хорошую и строгую школу, было мне отныне обеспечено в изобилии, и потому я всё больше учился предоставлять делам мирским идти своим чередом и обретал умение заниматься собственной долей во всеобщем неразумии и всеобщей вине.

Снова между действительностью и тем, что казалось мне желательным, разумным и добрым, открывалась безнадёжная пропасть.

Снова я видел себя в распре с тем самым миром, с которым только что жил в добром согласии.

Мир всячески старается облегчить нам, старикам, прощание с ним. Сумма разума, методичности, организованности, с какой творится нечто бессмысленное, снова изумляет – не меньше, чем сумма неразумия и простодушия, с какой народы делают из нужды добродетель, а из резни – свои идеологии. Столько зверства и столько простодушия в человеке!

(Из письма Томасу Манну 26 апреля 1942)

Я смотрю на сегодняшний мир, как на сумасшедший дом, как на скверную сенсационную пьесу, нередко вызывающую гадливость, но смотрю с таким чувством, как смотришь порой на сумасшедших и пьяных; как же им будет стыдно, когда в один прекрасный день они опомнятся и придут в себя!

(Из письма Р. Я. Хумму)