Ольга встала. Выпрямилась. Ее голова тряслась. Но в этот момент она была очаровательна и прекрасна, как никогда.
— Разве ты не поедешь со мною в Сибирь? — спросил ее Коковцев.
— Нет. У меня есть сын. Есть внук. Я не отдам их никому. Ни немцам. Ни англичанам. Ни французам. Ни тебе. Ни Колчаку... В этой квартире, не забывай, я увидела свет Божий. Здесь я играла с куклами. Отсюда бегала в гимназию,
восторженная девочка. Нет, это не я к тебе — ты пришел ко мне! Но здесь я впервые познала с тобою любовь... Ты можешь ехать, Владечка, — заключила она с бесподобным торжеством.
— Не люби меня! И зачем я тебе? Избавь меня от любви!
Ольга Викторовна рассмеялась — с надрывом:
— Нет уж! Я буду любить. Я хочу любить. Назло тебе. Я любила всегда. Как кошка... И люблю даже сейчас. Мне стыдиться нечего. Люблю, да! У меня нет и не было любви больше, кроме любви к тебе... Это на всю мою жизнь — одна любовь!
Коковцев, сжавшись в комок, просил ее:
— Так не бросай же меня. Мы много прожили.
— Была и счастлива. Спасибо за это. А теперь... — уходи!
За спиной адмирала, словно взведенное ружье, четко клацнул замок. Он вдруг стал дубасить в двери ногою:
— Ольга! Но ведь нельзя же нам так... прости!
Ольга Викторовна не впустила его обратно. Поникший адмирал шаткою походкой побрел через сугробы на Английскую набережную. Петроградские голод и холод коснулись и Ивоны: кутаясь в шубу, которой одарил ее «шоффэр» герцога Лейхгенбергского, она грызла шоколад, полученный от французского консульства. Коковцев, не сняв пальто, опустился на стул.
— Чего ты сидишь и ждешь, моя прелесть?
— Надеюсь, мне можно погреть свою нежную fanny?
Коковцев сказал, как быстрее выбраться из этого города:
— Сейчас с Дальнего Востока гораздо ближе до Парижа, нежели отсюда... Вставай и собирайся.
— Хочешь шоколаду? — ответила Ивона и, подобрав под себя ноги, еще плотнее закуталась в шубу. — Если бы ты предлагал ехать в Испанию к адмиралу Сервера, я бы еще подумала. Но замерзать в армии Колчака... Нет, mon amiral!
Он всегда удивлялся ее встревоженным глазам.
— Зачем я жил? Скажи, ради чего оскорблял свою жену, мать моих детей? Чтобы ты меня сейчас предала?
— Не приставай с глупостями, — предельно ясно отвечала Ивона. — Разве я оскорбляла твою жену? Или я виновата в гибели твоих детей? И зачем ты пришел сюда, если заранее знал, что конец у нас будет смешным?
— Трагическим! — Коковцев опустил руку в карман пальто. Он сказал женщине, что все эти годы она была для него только дурным наваждением. — Я ведь не говорил тебе правды. Выслушай ее: когда «Буйный» отходил от борта «Суворова», на том месте, где я оставил твоего несчастного мужа, оставалась лишь дыра от прямого попадания снаряда... Дыра — и все!
— Тебе захотелось облегчить свою совесть?
— Не смейся надо мною. Это ведь страшно!
— А мне смешно. Кому ты нужен сейчас?
— Встань! Одевайся. Едем в Сибирь.
— Я уезжаю завтра в Париж... не с тобою...
Коковцев выдернул из кармана браунинг:
— Мерзавка... на! на! на! Получай...
Ивона ничком сунулась в угол дивана, умерев бессловесно и тихо. Струйка крови, медленно выползая из уголка дряблых губ, напомнила Коковцеву сок разжеванного ею винограда.
— Господи, простишь ли меня?..
Поезд уносил его прочь и навсегда. Кто-то, невидимый в потемках вагона,рассказывал, что во Владивостоке порядок...
Ваша оценка
