Александр Михайлович Ляпунов

«Кто же этот великий дракон, которого дух не хочет более называть господином и богом? "Ты должен" называется великий дракон. Но дух льва говорит "я хочу".» (Ницше, «Так говорил Заратустра»)

Всегда поражало, почему просто нельзя описывать жизнь того человека (замечательного), которому посвящена книга? Почему правилом серии ЖЗЛ является правило советского искусства в массы – когда при покупке газеты «Советский спорт» обязательно нужно было купить в нагрузку какую-нибудь непродаваемую пропагандистскую газету? Книга про Александра Михайловича Ляпунова не является исключением. Автор сперва очень долго рассказывает про отца Александра Ляпунова, про его братьев, один из которых был композитором и участником «Могучей кучки». Все это конечно очень интересно, но весьма и весьма в итоге поверхностно. А делается это для того, чтобы скрыть срам русской науки, стыд, граничащий с бессилием, при мысли о ее не только зависимости от финансов и мнения западных законодателей, но и от отсутствия банальной гордости у русских ученых, первооткрывателей и так далее… Можно сколь угодно мнить себя Юпитером, но если не позволено Ляпунову переступить черту дозволенного, то не быть ему Юпитером никогда. Пусть он всегда считал, что «непозволительно пользоваться сомнительными суждениями, коль скоро мы решаем определенную задачу, будь то задача механики или физики — все равно, которая поставлена совершенно определенно с точки зрения математики. Она становится тогда задачей чистого анализа и должна трактоваться как таковая». Плевать на его мнение хотели другие жители серии ЖЗЛ. Тот же Пуанкаре, например, который считал, что в механике нельзя требовать той же строгости, как в чистом анализе. Да и вообще, дабы русские ученые не путались под ногами у западных светил, им ставились какие-то оторванные от жизни и практики задачи. Вместо того, чтобы заниматься теорией Чебышева, Ляпунов почему-то начинает заниматься «чрезвычайно важной для космогонии задачей об устойчивости эллипсоидальных форм равновесия вращающейся жидкости.» Александр как бы продолжил дело своего отца, который трудился ради чужих, западных астрономов и занимался астрономической геодезией. Лень было англичанам проводить нудные и сложные опыты. Да и зачем, если есть для этого русские «дурачки», которым можно просто, словно диким туземцам на островах, вместо блестящей стекляшки пожаловать какую-нибудь грамоту от английского университета… Отец Ляпунова исследует туманность в созвездии Ориона и включился в составление каталога звезд. Англичане были рады и «ему тут же назначили для просмотра зону неба от 20 до 24 градусов склонения.» И работал отец Ляпунова на благо англичан до тех пор, пока не ослеп. Александр сперва слушает курс химии у Менделеева, а потом так же начинает заниматься астрономией. Денег не было, ибо русских ученых изначально ставили в такие условия, чтобы они даже обучаясь в университетах всегда испытывали нужду. «Подсчитав как-то издержки, убедился он, что тратит на прожиток по 22–25 рублей ежемесячно, как ни экономничай. Стипендия же составляла 20 рублей 83 копейки, да и той не случилось к сроку.» После смерти отца, братья должны были вступить в наследство, но это было совсем не просто. «Полное же утверждение в наследстве — совершеннейшая волокита и должно проходить не у мирового, а через окружной суд, так как стоимость имущества превышает 500 рублей.» Все ценные бумаги и имущество отца было арестовано до момента принятия решения о наследстве. Дворяне были такими же крепостными в России, как и их крестьяне. Александра оставляют при университете, но не платят стипендию. Тем не менее он все занимается изучением разных правил, выведенных западными математиками, находит в них несоответствия, противоречия, но не осмеливается делать какие-либо «революционные» выводы. Русским ученым нельзя было замахиваться на «святое». Чтобы у них и мыслей не было оспаривать достижения западных ученых, в России вводят новый университетский устав. Справка: Действовавший до той поры устав 1863 года предоставлял университетам некоторую автономию. Университетские и факультетские советы избирали ректора и деканов, присваивали ученые степени кандидатов, магистров и докторов, избирали профессоров (правда, они затем утверждались министром) и других преподавателей (утверждались попечителем учебного округа); Советы могли оставлять при университете стипендиатов, которых готовили к профессорскому званию, и отправляли молодых людей за границу для приготовления к занятию кафедр (опять-таки с утверждением министра). Новый устав полностью отменял автономию университетов и подчинял их министерству народного просвещения и попечителям. Ректор, проректор, деканы и даже профессора отныне не избирались, а назначались министром. Ляпунов каким-то образом остается в обойме и разрабатывает специальный курс по теории потенциала. И продолжает работу над равновесием вращающейся жидкости. И внезапно натыкается на новую работу Анри Пуанкаре. «Поразило и взволновало его нечаянное совпадение: французский ученый обследовал тот же самый вопрос, над которым работал и он последние два года.» Вот только Пуанкаре все поставил с ног на голову. «Сходясь с ним в главном — в математических результатах, французский автор совершенно иначе их видел и в ином тоне толковал о них.» Александр сразу же пишет письмо Пуанкаре, указывает на все ошибки и так далее. Он настолько любезен, что «одновременно с письмом отослал он экземпляр своей диссертации». Пуанкаре, у которого никакого особого метода не было, а был все тот же «метод последовательных приближений» в восторге. Но Ляпунов не стремиться победить французского дракона. Он просто сливает ему свои исследования, свою информацию. Правда, для своих студентов он таки делает исключение и приоткрывает слегка тайну. Точно так же он поступает и с решением теоремы Лагранжа. «К сожалению, не было оно пущено в общий обиход, лишь студенты Харьковского университета были с ним знакомы.» Проходит лет двадцать и возвращается Ляпунов к решению задачи Чебышева. А в это время выходит в Париже книга Пуанкаре о фигурах равновесия вращающейся жидкости. Казалось бы, здесь бы Ляпунову, или автору книги возмутиться. Но нет, крепостное право никто на самом деле не отменил. И мы читаем следующие бесстыдные слова: «Ляпунов слишком хорошо понимал, что это может означать. Он уже оценил силу математической мысли французского коллеги. В свое время Пуанкаре пришел к одинаковым с ним результатам и, если во все прошедшие годы не оставлял предмет исследования, мог продвинуться уже очень далеко. Добился, но всем вероятиям, до желанной точности решения, раз выступил печатно со своими результатами.» В своем письме Пуанкаре Ляпунов даже бьет челом и сообщает французу, что все свои работы он теперь бросает, ведь после француза русскому ученому делать больше нечего. Потом, правда, выяснится, что книга Пуанкаре окажется пустышкой. Более того: «Никаких признаков доказательств существования форм равновесия, близких к эллипсоидам Маклорена и Якоби, здесь нет, и, по-видимому, Пуанкаре в этом вопросе стоит на той же точке, что и 17 лет тому назад.» Ляпунов в итоге написал какую-то статью, вывел свою теорию. Но, если верить большевикам, она стала известной гораздо позже. Статья называлась ««Исследования в теории фигуры небесных тел». Потом был математический конгресс. Единственным представителем от России стал Ляпунов. Очевидно потому, что писал все свои статьи только на французском языке и отсылал их во Францию. Конгрессом по обмену мнениями это действо можно было назвать с большой натяжкой. «Работающие над одной научной проблемой и ведущие оживленную переписку математики могли равнодушно проходить один мимо другого в многолюдной, разноязыкой толпе, даже не подозревая об этом.» Но ведь Ляпунова послали туда не просто так. А для того, чтобы он встретился с сыном того самого Дарвина. Джордж Дарвин постарался выудить какую-то нужную ему информацию из доверчивого русского ученого. И попросил передать пламенный привет другим русским ученым. Русская ученая общественность настолько растрогалась от привета отпрыска самого Дарвина, что решили издать полное собрание сочинений Эйлера, предпринятое Швейцарским обществом естественных наук. «Постановили тогда академики ассигновать 5000 франков на издание, подписаться на 40 экземпляров собрания и создать комиссию из нескольких академиков, в которую вошли Марков и Ляпунов, для рассмотрения, редактирования и передачи швейцарской комиссии имеющихся в России материалов.» Ляпунов настоял на этом. В благодарность его сделали членом Математического общества Палермо. А вот Дарвина младшего переубедить в его ошибках относительно пресловутой грушевидной фигуры Ляпунову так и не удастся. Да и Пуанкаре высказался по этому поводу однозначно неоднозначно: ««Первый авторитет времени», как величали Пуанкаре зарубежные коллеги, в лекциях по космогоническим гипотезам, читавшихся им в Сорбонне в 1911 году, так характеризовал состояние дел: «Как мы говорили, грушевидная фигура может быть устойчива, но нет уверенности в том, что это действительно так.» В общем, как бы ни писал свои статьи Ляпунов, как бы ни напрягался, его не услышит западная цивилизация. Ибо «рылом не вышли» наши ученые. «Тонкий анализ и последовательная математическая аргументация Ляпунова не переубедят ученых Европы, не подвигнут их на отрицание прежнего своего мнения. Ученая Европа, как прежде, будет пребывать в гордом самодовольстве по отношению к представителям русской науки.» Даже когда спорили математики, все доказательства отметались в сторону. Ибо: «неизменно верх брали корпоративные чувства и предубеждение, складывавшееся веками.» Самому Дарвину уже не придется принять участие в полемике о грушевидных фигурах: в ноябре 1912 года он умер на шестьдесят седьмом году жизни. Но его коллеги, основываясь на полученных им результатах, отказывались признать правоту за Ляпуновым. Потом, правда, когда уже никому не будет это интересно, французский академик Поль Аппель высказался о сочинении Ляпунова с откровенной уважительностью: «Эти работы настолько глубоки, что их нельзя ни просмотреть, ни бегло прочитать, — их надо изучать. Мне пришлось бы на это потратить 10 лет…» Пришлось бы, но я, мол не буду. Вот и весь сказ. Дракона не победить... А в поиски истины поиграться можно. Аминь!