Страх и трепет. Понятие страха. Боязнь к смерти

Анекдот обо мне и этой книге

• Я прочёл одну умную книгу на днях.
• Неожиданно. И о чем она?
• Да там все непонятно, но я ее прочел. Это факт.

  Если оставить иронию, то действительно подтверждаю, без определённой подготовки понять Кьеркегора сложно. А ведь он тот человек, который признался в том, что почти понял Гегеля. Следовательно мыслит он совсем иными величинами, нежели простые смертные. Здесь сошлись гениальный аналитический ум, умение оперировать информацией и чудесный писательский дар.

От страха к вере

Страх и трепет прииде на мя и покры мя тьма...

Псалом 54:6

Сёрен Кьеркегор - выдающийся датский мыслитель, сумевший объединить в своём творчестве три компонента: теологию, философию и уникальный писательский дар. В его умелых руках они ничуть не напоминают крыловских лебедя, рака и щуку в одной упряжке. Придав всем трём согласованное направление, Сёрен исследует метафизические вопросы бытия и возможности веры в Бога в современных условиях.
Именно этим вопросам посвящён труд Кьеркегора под названием "Страх и трепет". Данная работа максимально раскрывает суть его мировоззрения. Довольно далеко уходя от названия трактата, датчанин с присущей ему парадоксальностью рассуждает о сути феномена веры, разбирая одно из самых сложных и эмоционально насыщенных мест в Библии - эпизод с жертвоприношением Авраама.

Скольким нападкам подвергалось христианство с иудаизмом за одну эту историю! Она известна едва ли не больше всех остальных историй Ветхого Завета: Бог требует от Авраама принести Ему в жертву единственного, долгожданного и горячо любимого сына Исаака. А когда Авраам уже занёс нож, то Богу эта жертва оказалась не нужна. Что это? Жестокость древних людей, которая, к счастью, не имеет отношения к нам сегодняшним, как считал Лев Толстой? Или это несостоявшееся жертвоприношение - ключевой момент всего Ветхого Завета, как полагают христиане?
Сёрен Кьеркегор пробует разобраться в этом и очень справедливо замечает - с точки зрения этики поступок Авраама можно приравнять к убийству:

По Кьеркегору, имя этому парадоксу - вера. Этика требует участие разума в принятии того или иного решения, ведь она есть рациональная основа благополучного сосуществования людей. Авраам не может объяснить свой поступок одним лишь разумом. Всю свою жизнь почтенный старец верил Богу вопреки всему, верил парадоксально. И если христиане называют Авраама "отцом веры", то Кьеркегор добавляет ещё один неожиданный эпитет - "рыцарь веры", верующий "силой абсурда". Действительно, как иначе назвать два искренних убеждения, уживающихся друг с другом: "выполнить волю Бога, принеся в жертву сына" и "я состарюсь, незабвенный в Исааке - любимейшем в моей жизни"? Здесь Кьеркегор близко подходит к самому определению религии. Религиозный человек, как показывает нам пример Авраама, осознаёт себя выше разума, выше общины с её обычаями, но принадлежащим только Богу. Поэтому его вера, его истинная религиозность воспринимается им как парадокс, а для окружающих представляется не более чем абсурдом.

К этому можно добавить, что человек - это макрокосм в микрокосме, иными словами, в человеке есть то, чего не может вместить весь окружающий мир. А раз человек ощущает парадоксальность как противоположность единичного общему, как оторванность от бытия, то его реакцией будет религиозные категории: страх, ужас и трепет. Здесь, кстати, и рождается название кьеркегоровского трактата.

И всё же мотивацию Авраама Кьеркегор объясняет только через им самим введённое понятие "рыцаря веры". Акцент, сделанный на этом моменте, настолько силён, что другие грани этой библейской истории проходят мимо датского философа. Он не пробует рассмотреть другие трактовки, пусть даже с критической точки зрения. А ведь история Авраама объясняет, к примеру, почему израильтяне категорически отказались от человеческих жертв (Бог Сам отверг ненужное кровопролитие). Да и вообще, в тот момент, когда старик поднимает нож на своего сына, Ветхий Завет ближе всего подходит к тайне, открывающейся в Новом Завете. Как справедливо отмечает диакон А. Кураев:

Но Кьеркегор прошёл мимо всего этого. Виной ли тому его протестантизм или ещё какие-то причины, но Сёрен так и не раскрыл нам другие грани этой древней истории. А жаль, ведь мнением такого психологически глубокого философа никто не стал бы пренебрегать.
Впрочем, и одной кьеркегоровской парадоксальности оказалось достаточно, чтобы я уяснил себе одну вещь. Кьеркегор - уникальный и самодостаточный философ, друг парадоксов, а значит, вполне может называться гением. В 30 лет написать такой глубокий и продуманный трактат - это несомненный подвиг философа, его разума и его веры.

Страх и трепет
Превосходно!
Основная его идея понятна, но вот чтобы погрузиться в её глубины, необходимо стать, по слову Сократа, делосским ныряльщиком. Многое не понял, но то, что понял - превосходно!
Помимо его знаменитой интерпретации истории с Авраамом, Кьеркегор поразил меня очень ясным представлением о различии веры и рассудка.

Интерпретация библейского сказания об Аврааме и Исааке с точки зрения его принадлежности к категориям этического и теологического с вкраплениями собственных рассуждений автора об истинной вере и её суррогате – смирении. Кьеркегор берет во внимание парадоксальность случая, положенного в основу рассказа, обоснованную с одной стороны поведением старца, едва не принесшего в жертву долгожданного сына, и с другой – божественным приказанием, велящим претворить этот замысел в доказательство подлинной привязанности к вере. Поступок Авраама вызывает и страх, поскольку несёт на себе клеймо аморальности в условиях социального порядка, и благоговейный трепет, потому что олицетворяет готовность пойти на жертву самым драгоценным во имя прославления божественной воли, исполнения божественной миссии. Парадокс кроется в самой абсурдности истории, имеющей под собой религиозную основу и в то же время противоречащую всем нормам морали. Кьеркегор допускает мысль о том, что всякое испытание свыше – глумление над человеком. То же, что было адресовано Аврааму – было продолжением череды таких глумлений, развернутых во времени с целью подтверждения его статуса "избранного". Беззаветная вера ослепляет старца, делает его убийцей по божественному намерению. Что же тогда получается? Бог – насмешливый чудак, испытывающий людей ради собственной прихоти и самоутверждающийся благодаря их готовности очернить свое доброе имя, окропить ладони кровью самых близких. Бог как олицетворение высшей морали призывает к тому, чтобы самый сакральный из заветов его религии был нарушен. И он едва ли не нарушается. Абсурд! В этой круговерти повествования с трудом сохраняешь самообладание, потому контраст ощущений, вызываемых им, чёрт подери, очень разителен. Презрение низменностью устремлений, переходящее в любование силой человеческого духа, глубокое отвращение к божественной ультимативности, граничащее с восхищением тонкой психологической игрой. Здесь нет однозначности. И Кьеркегор её внести тоже не смог, а только попытался.