Цитаты из книги Переписка Бориса Пастернака

Шаламов - Пастернаку

чужой всем окружающим, затерянный в зиме, зиме, которой вовсе и нет дела до людей, вырвавших у нее какие-то уголочки с печурками, какие-то избушки среди неизбывного камня и леса, среди чужих пьяных людей, которым нет дела ни до жизни, ни до смерти, я пытался то робко, то в отчаянии стихами спасти себя от подавляющей и растлевающей душу силы этого мира, мира, к которому я так и не привык за семнадцать лет.

Пастернак - Шаламову

Ничего не изменилось. То есть изменилось колоссально много: я окончил роман, исполнил долг, завещанный от Бога, но кругом ничего не изменилось. Я здоров и счастлив в своем замкнутом кругу, когда же делаются учащающиеся попытки вытащить меня из этого одиночества, это всякий раз разочаровывающий удар для меня, настолько я в своей тиши забываю, до какой степени люди могут быть чужими и ненужными, всего лишившись, выродившись и обо всем позабыв.

Мое здоровье - как в чулке спущенная петля.

Нельзя же требовать , чтоб у слона был хобот. Можно подумать, что они видели искусство без современности и без реализма, и жеребенка, вскормленного в консультации.

Ибо в этом вы – растратчики… Ибо вы от всего (всего себя, этой ужасной жути: нечеловеческого в себе, божественного в себе) <…> лечитесь самым простым – любовью.

Я не больше удивился бы, если бы мне сказали, что меня читают на небе.

Искусство есть ожидание.. Когда больше ждать нечего - с этим все кончается. Как любовь.

Разве ты думаешь о драме, когда у тебя в столовой пьет чай твой знакомый, "несчастны в жизни" ?

Вчерашняя моя просьба остается в силе. Умоляю тебя, не пиши мне. Ты знаешь, какая мука будет для меня получить от тебя письмо и не ответить. Пусть будет последним – мое.

М.Ц. - Б.П

У меня вообще атрофия настоящего, не только не живу, никогда в нем и не бываю.

Как я тебя понимаю в страхе слов, уже искажаемых жизнью, уже двусмысленных.

То, что сгорает без пепла — бог.

Борис, мне все равно, куда лететь. И, может быть, в том моя глубокая безнравственность (небожественность).

Мой отрыв от жизни становится все непоправимей. Я переселяюсь, переселилась, унося с собой всю страсть, всю нерастрату, не тенью — обескровленной, а столько ее унося, что надоила б и опоила бы весь Аид. О, у меня бы он заговорил, Аид!

... можно подумать, при взгляде на историю, что идеализм существует больше всего для того, чтобы его отрицали.

Летом, осенью и зимой будут случаи и полосы, когда нам будет казаться, что мы пошли наперекор весне, поперек нее. Я тебе желаю счастья в эти дни, тебе и себе.

Она не без способностей, но я сказал ей, что писателя и текст создает третье измеренье — глубина, которая подымает сказанное и показанное вертикально над страницей, и что важнее — отделяет книгу от автора.