История сексуальности. Том II: Использование удовольствий

Известны скандальные выходки Диогена; когда у него возникала потребность, вызванная половым влечением [appetitsexuel], он удовлетворял себя сам в общественном месте на глазах у всех. Эта провокация, как и многие другие провокации киников, имеет двоякий смысл. Действительно, провокативность заключается здесь, прежде всего, в публичном характере действия — такая публичность была в Греции нарушением всех обычаев; в качестве причины, почему любовь следует практиковать только ночью, часто приводили необходимость прятаться от посторонних взглядов; и в предосторожностях, помогавших избегнуть чужих взглядов в такого рода отношениях, видели знак того, что практика aphrodisia не является чем-то относящимся к самому благородному в человеке. Именно против этого правила не-публичности Диоген направляет свою «наглядную» критику; он, действительно, как сообщает Диоген Лаэртский, имел привычку «всем заниматься на виду у всех, будь то еда или любовь», и рассуждал так: «если нет ничего плохого в том, чтобы есть, то нет ничего плохого и в том, чтобы есть у всех на виду». Но благодаря этому сближению с едой жест Диогена приобретает еще одно значение: практика aphrodisia, которая не может быть чем-то непристойным, поскольку она является естественной, есть ни больше, ни меньше, как удовлетворение определенной потребности. И если в том что касается еды, киник искал пищу, способную наиболее простым способом удовлетворить его желудок (он, как утверждают, пробовал питаться сырым мясом), он точно так же находил в мастурбации наиболее прямой способ успокоить свой аппетит. Он даже высказывал сожаление, что нет возможности столь же простым способом утолять голод и жажду: «Вот кабы и голод можно было унять, потирая живот!».

Если юноша представляет собой половинку существа мужского пола, он по природе будет любить мужчин: ему доставляет удовольствие "лежать и обниматься с мужчинами". Тем самым он вовсе не обнаруживает некую женскую природу, но, наоборот, показывает, что является лишь "тессерой", осколком целиком мужественного существа. И Платон, забавляясь, заставляет Аристофана перевернуть упрек, который тот в своих комедиях нередко адресовал афинским политическим деятелям, и обратить его в свою противоположность: "Это самые лучшие из мальчиков и из юношей, ибо они от природы самые мужественные. <...> Тому есть убедительное доказательство: в зрелые годы только такие мужчины обращаются к государственной деятельности". В юности они отдавались мужчинам, поскольку искали свою мужскую половину, по той же причине, став взрослыми, они будут стремиться к юношам. Для существа мужского пола быть "любителем юношей" или "другом влюблённых в него" - две стороны одного и того же. На традиционнный вопрос о согласии и готовности уступать Аристофан, таким образом, дает прямой, простой, полностью положительный ответ, который одновременно отменяет систему асимметрий, организующую сложные отношения между мужчиной и юношей: во всех вопросах любви и приличествующего поведения речь отныне идет только об обретении своей утраченной половины.

Молодой человек - между окончанием детства и моментом, когда он достигает статуса мужчины - представляет собой для греческой морали и греческой мысли деликатный и трудный предмет. Его молодость с присущей ей красотой (к которой, как считается, по природе чувствителен любой мужчина) и его будущий статус (к которому он должен подготовить себя с помощью и под поручительством своего окружения) являются "стратегическим" пунктом, вокруг которого должна быть организована сложная игра; честь юноши, которая частично зависит от того, как он будет использовать своё тело, и которая в определённой степени будет также определять его будущую репутацию и его будущую роль, является здесь важной ставкой. Для него во всём этом заключено испытание, требующее прилежания и упражнений; для других здесь повод для беспокойства и заботы. В самом конце своего похвального слова Эпикрату автор речи напоминает, что жизнь юноши, его bios, должна быть "общим" творением; и словно речь идет о том, чтобы довести до совершенства произведение искусства, он призывает всех, кто знаком с Эпикратом, придать этому грядущему творению "как можно больший блеск".

Эрос не обязательно "гомосексуален", он не чужд и браку; отношения в браке отличаются от связей с юношами не тем, что брак якобы несовместим с силой и взаимностью любви. Различие состоит в другом. Матримониальная мораль, а, говоря точнее, половая этика женатого мужчины формируется и задает определенные правила, не нуждаясь для этого в существовании отношений типа Эроса (даже если вполне возможно, что такие отношения между супругами имеют место). Зато когда требуется описать, какими должны быть отношения мужчины и юноши, чтобы достичь самой прекрасной и самой совершенной формы, и определить, как партнеры должны использовать удовольствия, доступные им внутри любовной связи, тогда ссылка на Эрос становится обязательной; проблематизация отношений относится в этом случае к "Эротике". Это связано с тем, что в отношениях между супругами статус человека состоящего в браке, управление oikos'ом, обеспечение и воспитание детей – все это может обосновать принципы поведения, определить правила и закрепить формы требуемой воздержности [temperance]. Напротив, в отношениях между мужчиной и юношей, которые находятся в позиции взаимной независимости и между которыми нет институционального принуждения, зато есть открытая игра (с предпочтениями, выбором, свободой движения, нерешенным исходом), принцип регулирования поведения следует искать исходя из самих отношений между партнерами, из природы движения, которое заставляет их стремиться друг к другу, из соединяющей их привязанности. Проблематизация, следовательно, осуществляется здесь в форме рефлексии о самих этих отношениях; это одновременно теоретические размышления о любви и прескриптивные – о том, как любить.

Было бы ошибкой думать, что юношеские черты ценились за родство с женской красотой. Они ценились сами по себе или в сопоставлении со знаками и залогами формирующейся мужественности: сила, выносливость, пыл также были частью этой красоты. [...] Двусмысленность женственности, которая позднее (и даже уже на протяжение античности) будет восприниматься как составляющая - более того, как тайная причина - красоты подростка, в классическую эпоху была скорее тем, чего юноша должен был остерегаться и от чего его следовало оберегать. [...] Как физический знак мужественность должна в нем отсутствовать; но она должна присутствовать как ранняя форма и поведенческое обещание: вести себя уже как мужчина, которым ещё не являешься.