Четыре блондинки

Мы не кто-нибудь-там, мы навсегда останемся не кем-нибудь-там, и это особенно отчетливо чувствуется в местах, подобных этому.

Ну зачем я здесь? Уж если на то пошло, вообще зачем я?

– Знаете что, доктор П.? – спрашиваю я.
– Что?
– Идите вы в задницу!

Мы отвергали фальшивые ценности и язвы капитализма (хотя мы не отказывались от тех крохотных сумм денег, которые у нас иногда появлялись), и мы все бежали, бежали, бежали, хотя убежали в конечном счете только от чистого постел

– Вы актриса?
– Да, – отвечаю я, и он разрешает мне закурить.

в этот краткий миг я чувствую, что звуки города поднимаются грохочущей волной и сокрушают меня

И куда бы вы ни пошли, люди смотрят на вас так, словно готовы возненавидеть, и взгляды их – будто камни, градом летящие в вас, и вы наконец не выдерживаете, вы останавливаетесь, вы обхватываете голову руками и медленно уходите в небытие.

Но очень часто я ловлю себя на том, что вывожу у себя на ладони шариковой ручкой: «Помогите, помогите», – и к концу дня надпись всегда смывается.

– Она принцесса до мозга костей, – констатирует Д.У., – я всегда твердил ей, что если бы она не вышла замуж за тебя, ей оставалось бы выйти только за принца Чарлза.
– Я бы тогда сдохла, – отвечаю я.

– Боже, Сесилия, потому-то у тебя ничего и не выходит. Ты должна перестать говорить правду.

– Я просто… устала.
– Так пойди выспись.

– Д.У., – говорю я, – общество… его больше нет.

А я и забыла, каким он может быть сильным, хоть он и голубой.

Тут я делаю то, что приучила себя делать много лет назад, когда была ребенком. Я начинаю рыдать.

Я хотела поинтересоваться, где ей промывали мозги, но не смогла.

– Слава Богу. Я думал, ты умерла.
– Это я отложила до следующей недели.

– А дальше Карен захочет похудеть до семидесяти восьми фунтов, и за обедом в День благодарения с ней случится сердечный приступ, то есть ее, по сути, прикончит индюшатина.
– Как это невероятно… очаровательно

– И ты вот так просто хочешь туда зайти? – поражается Джеймс.
– Извини, но, по-моему, двери для того и существуют

Винни пришлось добиваться его. (А ведь все должно было быть совершенно иначе. Но если бы она стала выжидать, пока он сам «проявит инициативу», – а мужчины вечно настаивают на своем праве ее проявлять, – ей пришлось бы ждать этого по сей день.)

Она не хочет, чтобы их разговор услышал старик, лежащий на соседней койке, – он уже и так одной ногой в могиле. А вторая – вся в гнойных струпьях – торчит из-под покрывала.