Между двух революций

Ненужное предуведомление, в котором зачем-то совершенно дилетантским образом выводится формула успеха определенного жанра, и которое почему-то сопровождается четырежды ненужным ироническим комментарием по поводу собственной ненужности:

Хорошие мемуары - это те, в которых узнаются: а) герои, б) автор. Хочется дописать "в) эпоха", но это будет лукавством - очень тяжело узнавать эпоху, в которой жить не довелось. Собственно, при чтении мемуаров нам редко улыбается удача быть очно знакомыми хоть с кем-то из компании а) героев и б) автора, однако в тех случаях, когда эта компания связана с художественной литературой, остается призрачный шанс на узнавание.

Ненужные рассуждения, главным образом развивающие уже высказанную выше дважды ненужную мысль (но применительно к основному предмету разговора):

Невозможно твердо быть уверенным в том, что знаешь Андрея Белого. Можно проштудировать "Петербург" вдоль и поперек, тщательнейшим образом изучив перемещения обоих Аблеуховых, прочитать и перечитать роман, сверяясь с аутентичными картами, разложить хрупкую вязь ритмической прозы на атомы и молекулы, сложить из них строгие схемы, и т.д., и т.п., но - все равно остаться в дураках.

Если пойти туда, куда обычно вообще мало кто заглядывает, взявшись за прочую прозу Белого, погрузиться в совсем уж больную и психопатическую Москву, т.е. Московскую Трилогию, или начать продираться через вереницу грузных образов "Симфоний", или - не приведи Господь - засесть за мистико-литературоведческие изыскания Белого - станет только хуже и страшнее. Он, наверное, из всех символистов производит впечатление наиболее болезненного в своих неврозах. А были ли неврозы и была ли болезненность? Как вообще через морок голосов - всегда болезненных, а иногда и умалишенных, - услышать голос самого Белого? Как узнать Белого, если он в своем художественном творчестве слишком всепроникающий, чтобы быть хоть сколько-нибудь уловимым?

Трижды ненужный переход к слабо связанной даже с предыдущими строками теме, которая сводится к бесполезному сопоставлению и бессмысленной констатации факта:

Кстати, услышать Белого можно (тут, например), и это только прибавляет уверенности в первичном впечатлении, которое мною когда-то было услышано на кухне, где много чего обсуждали и дообсуждались до Белого вдруг - впечатление, связанное с каким-то его инопланетным свойством, будто бы он и не отсюда, да и не оттуда, - словом, ... ... ... - а, впрочем, нет такого слова, и тогда на кухне оно найдено не было. Свойства этого голоса близки свойствам другого замечательного голоса - голоса Леонида Андреева, читающего пролог к своей "Жизни Человека". Он тоже совсем уж неземной. Впрочем, два этих инопланетянина на страницах мемуаристики Белого не встречаются. Только раз Бугаев (который "иногда выглядывает из-под маски Белого" - цитата) упоминает андреевские пьесы - энциклопедию "мерзкой огарочной жизни" (цитата-2).

А если попытаться все-таки обратиться к главной нашей задаче?

К слову, о ней - это, кстати, главная опасность насыщения словом, голосом и слогом Белого: сам строй мысли чуть меняется, превращая речь в то, во что превращается она сейчас... к слову, о речи - так сам он, конечно, не писал. Но думается после него именно так. Так вот, к слову о ... ... ... на самом деле, сложно это все назвать именно мемуаристикой. Потому как, хотя героев тут и много (и герои узнаваемы), автора тут много больше, и автор... скажем так, не то чтобы узнаваем - он такой же, ровно такой, каковы все первичные впечатления о нем. Мозг, выдумавший игру под названием "Петербург", продолжает играть, порождая новые странные игры.

Ну хоть цитату бы что ли: "Из этого тома воспоминаний я, автор, не выключаем; не выдержан тон беспристрастия; не претендую на объективность, хотя иные части воспоминаний несу в себе как отделившиеся от меня; относительно них я себе вижусь крючником, находящим в бурьяне гипсовые куски разбитого силуэта: "Вот он - нос "Белого", разбитый в 1906 году: неприятный нос!.. А вот его горб"..."
Мы начали с рассуждения об авторе и героях, когда нужно было обратить пристальное внимание на нос и горб, с которых начинается книга и о которых она в дальнейшем рассказывает. Между двух революций нет быта, встреч, знакомств, хотя они и есть - хотя они и были, главным предметом между двух революций Андрея Белого остается его нос (и горб).

Очень сложно описать ощущения как-то иначе. Читаешь - и видишь горб (нос). Вот Белый ругается с Метнером, а в глаза лезет его нос. Вот путешествует по Иерусалиму - а рядом тенью маячит горб. Слог этих записок настолько же хаотичен, насколько хаотичным в своей вроде бы строгой системности воспринимается "Петербург". Кстати, ответа на вопрос о творческом методе Белого эта книга не дает - упоминается, например, процесс работы над "Серебряным голубем", только понять, как эта работа велась, не удастся. И сами записки - всюду тот хаос, который так не по нраву был упомянутому Метнеру в упомянутом отрывке.

Мы шли - даже не по кругу, и все равно никуда не пришли. Это что же такое получается?

Хорошие мемуары - это те, в которых ... тьфу, не то. Хотя этот позорный акт критико-поэтики (критики поэтики?) стоит упомянуть хотя бы затем, чтобы подвести итог: да, узнается. Узнается в той степени, в которой вообще можно ответить на вопрос: кто такой был Андрей Белый? Ответить сложно - только что он будто бы в приступе ярости проклинал Москву, с которой решил навсегда расстаться, как вдруг начинает ритуальные перечисления мертвых чисел: "...с 1901 года и до конца 1908-го линия жизни - падение; с 1909-го и до 1915-го - подъем;1 девятьсот восьмой год - мертвый год: ни туда, ни сюда; вот как я представляю его из 1933 года: 1901 год -> 1908 год -> 1915 год В трехлетке 1907 - 1910 годы личная биография спрятана..."

Из вихря - в вихрь. [Наверное,] хорошие мемуары (в третий раз возвращаемся к этому словосочетанию - даром, что в последний) оставляют после себя ощущение резко оборванного сна, в котором ты - не ты.

... ... ...
То чудится тебе

***

И вот уж совсем ненужный эпиграф-послесловие, будто бы взятый только для того, чтобы по аналогии с отрывочностью стихотворения Пушкина оборвать сам этот текст, ничего в себе не содержащий. Не позволю. Ну ничего, все равно последнее слово - за