Цвет дома, например, сразу отзывающийся во рту неприятным овсяным вкусом, а то и халвой.

Раз были вещи, которые ему хотелось высказать так же естественно и безудержно, как легкие хотят расшириться, значит должны были найтись годные для дыхания слова.

Мне тяжело, мне скучно, это все не то, - и я не знаю, почему я здесь сижу, слушаю вздор.

Но что мне внимание при жизни, коли я не уверен в том, что до последней, темнейшей моей зимы, дивясь, как ронсаровская старуха, мир будет вспоминать обо мне? А все-таки!

...чужая сторона утратила дух заграничности, как своя перестала быть географической привычкой.

ни от чувства своего бессилия и тайной боли, словно в борьбе с другим поранил собственную сокровенную частицу; одинокий, неприятный, близорукий человек, с какой-то неправильностью во взаимном положении лопаток. Но я все прощу, если это ты.

...«Что я собственно делаю!» – спохватился он, ибо сдачу, полученную только что в табачной, первым делом теперь высыпал на резиновый островок посреди стеклянного прилавка, сквозь который снизу просвечивало подводное золото плоских флаконов, между тем как снисходительный к его причуде взгляд приказчицы с любопытством направлялся на эту рассеянную руку, платившую за предмет, еще даже не названный.
«Дайте мне, пожалуйста, миндального мыла», – сказал он с достоинством.

...ландшафт, который незадолго до того чудно и томно развивался навстречу бессмертной бричке; всё то русское, путевое, вольное до слёз; всё кроткое, что глядит с поля, с пригорка, промеж продолговатых туч; красота просительная, выжидательная, готовая броситься к тебе по первому знаку и с тобой зарыдать; - ландшафт, короче говоря, воспетый Гоголем...

Постепенно, от всех этих набегов на прошлое русской мысли, в нём развивалась новая, менее пейзажная, чем раньше, тоска по России, опасное желание (с которым успешно боролся) в чём-то ей признаться и в чём-то её убедить.

провожали его, бывало, тем особенным взглядом, который ласточкой скользит по зеркальному сердцу поэта

Из-за нее я едва не забыл бабочек и вовсе проглядел русскую революцию.

В середине апреля, на тогдашней квартире Чернышевских, случилось кое-что, послужившее, по-видимому, окончательным толчком для развязки...После обеда в четверг, восемнадцатого они запаслись ставшим уже совсем толстым и самостоятельным револьвером и в легкую дырявую погоду (с влажным западным ветром и фиолетовой ржавчиной анютиных глазок во всех скверах) отправились на пятьдесят седьмом номере трамвая в Груневальд, чтобы там, в глухом месте леса, один за другим застрелиться.

...на том месте, где недавно стоял его трактор, у самой панели осталось радужное, с приматом пурпура и перистообразным поворотом, пятно масла: попугай асфальта.

своя правда не виновата, если с ней совпадает правда, взятая бедняком напрокат

многоугольной комнате, целиком поглощаемой зеркалом и посещаемой разнокалиберными клопами - от прозрачно-розовых малюток до коричневых, дубленых толстяков, - жившими семьей то за стенным календарем с левитановским видом, то поближе к делу, за пазухой рваных обоев, прямо над двуспальной кроватью

Выяснив раз навсегда тот уровень грамотности, ниже которого данный сотрудник не может спуститься по натуре, Васильев предоставлял ему полную волю, даже если данный уровень едва возвышался над нулем.

Есть такое истерическое состояние, которое принимает вид ребячливой развязности.

Эта усталость по
вечерам -- это что-то феноменальное, это не поддается никакому описанию.
Куда я сейчас гожусь? У меня так хребет ломит от машинки, что хочется выть.
И главное, это никогда не кончится, потому что, если бы это кончилось, то
нечего было бы есть, -- ведь мама ничего не может, -- она даже в кухарки не
может пойти, потому что будет рыдать на чужой кухне и бить посуду, а гад
умеет только прогорать, -- по-моему он уже прогорел, когда родился.

...но как только он ее видел вновь, вся эта подсознательная работа по уничтожению ее образа, власти которого он все больше боялся, шла насмарку, и опять вспыхивала красота, - ее близость, страшная доступность взгляду, восстановленная связь всех подробностей.