Золотой храм

Труп лежал, а я на него смотрел. В простом наблюдении сознание может и не участвовать, но дело даже не в сознании: меня поразило то, как в самом факте созерцания столь очевидно и жестоко проявляется право смотреть, присущее только живому. Так я, мальчик, никогда не певший во всю глотку, не носившийся с громким криком по улице, учился ощущать переполнявшую меня жизнь.

Пусть другие предаются миру зла своими делами и самой своей жизнью, — думал я, — я же погружусь как можно глубже в тот мир зла, который недоступен глазу.

Между тем я прекрасно усвоил, что человек, обладающий комичной внешностью, не может позволить себе роскоши выглядеть трагичным. Пустись я в трагедию, люди не будут знать, как им себя со мной вести.

Моя жизнь в гостинице «Юра» продолжалась три дня. Конец ей положила хозяйка – встревоженная моим упорным нежеланием выходить куда-либо из номера, она привела полицейского.

На подготовительном курсе университета преподавали десять предметов: этику, японский, иероглифику, китайский, английский, историю, священное писание, логику, математику и гимнастику. Труднее всего с самого начала давалась мне логика.

Что можно поставить на полки такой этажерки? Какую-нибудь невероятных размеров курильницу для благовоний или невероятных размеров пустоту.

Я домечтался до того, что сзади на шее у меня образовалась огромная багровая опухоль.

...разве можно было увидеть в военные годы такое роскошное кимоно! Любую женщину, позволившую себе выйти на улицу в столь неуместном одеянии, прохожие застыдили бы за отсутствие патриотизма и заставили пойти домой переодеться.

Поднявшись по лестнице на самый верх, Уико совершила новое предательство — теперь она предала всех нас, остальных, и, главное, меня. Эта новая Уико больше не отрицала окружающий мир, но и не принимала его. Она опустилась до уровня обычной страсти, превратилась просто в женщину, отдавшую всю себя одному-единственному мужчине.

Каждое событие запечатлевается нашей памятью лишь до определённой черты.

Нет, мой внутренний мир никак не желал соприкасаться с миром внешним - тот, незыблемый, окружая меня со всех сторон, существовал сам по себе.

Зрелище страданий и крови, предсмертные стоны ближнего учат человека смирению, делают его душу тоньше, светлее и мягче. Корни зверства и кровожданости надо искать не здесь. Жестокость рождается в совсем иные минуты - например, в такой славный весенний день, когда сидишь на подстриженном газончике и разглядываешь солнечные пятна на травке, а как по-твоему? Все жутяайшие кошмары, произошедшие в истории человечества, начинались именно так.

Кто не отводит взгляд, тот выигрывает.

Все будет как прежде, только еще безнадежнее. Я -здесь, а Прекрасное - где-то там.

Представляете, если бы люди могли вывернуть свои души и тела наизнанку - грациозно, словно переворачивая лепесток розы, - и подставить их сиянию солнца и дыханию майского ветерка...

Еще поживем, подумал я.

– Так ты… Так ты ненавидел своего отца? Во всяком случае, не любил, да?
– И вовсе нет.
– Почему же ты по нему тогда не горевал?
– Не горевал, и все.

Я смотрел на Храм и так и сяк, менял угол зрения, вытягивал шею, но ровным счетом ничего не чувствовал.