Солнце мертвых

А сумерки всё густеют. Кастель синеет. У, какая пустыня там! Снеговая пустыня в падающей ночи. Я стою на холме и вглядываюсь в пустыню, пытаюсь её постигнуть. Море – чёрное, как чернила, берега – белые. Громыхает поглуше – от снега глохнет. И там пустыня. Одна на другую смотрит: чёрная, белая.
Тысячи лет тому… – многие тысячи лет – здесь та же была пустыня, и ночь, и снег, и море, чёрная пустота, погромыхивало так же глухо. И человек водился в пустыне, не знал огня. Руками душил зверьё, подшибал камнем, глушил дубиной, прятался по пещерам… на Чатырдаге и под Кастелью, – они дожили и до сего дня. Видела эта вечная стена Куш-Каи, – в себя вбирала, и теперь вбирает: пишет по ней неведомая рука. Смотрю и вбираю я. Снега синеют, чернеет даль. Нигде огонька не видно. Не было и тогда. Пустыня. Вернулась из далёких далей. Пришла и молчанием говорит: я пришла, пустыня.
Я знаю: она пришла. Бегают люди с камнями. Вчера рассказывали про Судак:
– По дорогам горным хоронятся, за камни… подстерегают ребят… и – камнем! И волокут…
Кругом – с камнями. И в славном когда-то Бахчисарае, и в Старом Крыму, и… всюду. Каким же чудом швырнулись тысячелетия?! Куда свалился великий человеческий путь – на небо?! великое восхождение и это гордое – будем Боги?!

Быстрей развёртывается клубок – сыплется из него день ото дня чернее. Видно, конец подходит. Ни страха, ни жути нет – каменное взирание. Устало сердце, страх со слезами вытек, а жуть – забита.
Но бывают мгновения, когда холодеет сердце…
Дождь ли, ветер – я хожу и хожу по саду, захаживаю думы. Сошвыриваю с дорожек и складывают в кучу камни – прибираюсь. Приставлю к воротам кол – защиту! Оставшаяся привычка…
Кто-то царапается в ворота, как мышь скребется.
– Кто там?..
– Я… – запуганный детский голос. – Анюта… дочка…
Опять она, маленькая Анюта, добытчица! Нет больше у ней дороги. Ко мне!
– Ну, иди… Я уже всё знаю.
Она неслышно, тенью, идёт по саду, закрывает лицо ладошками. От горя, которое она так познала?
– Папашу… взя… ли… Гришуня наш помер сегодня… и всё наше сальце взяли… и требушку взяли… на зиму припасали…
Она трясётся и плачет в руки, маленькая. А что я могу?! Я только могу сжать руки, сдавить сердце, чтобы не закричать.
Не знаете, не видали вы этого, вы, смакующие – человеческие «порывы», восторженные ценители «дерзаний»! Все это «смазка» чудесной машины Будущего, отброс и шлак величественной плавильни, где отливается это Будущее! Уже видны его глаза…
Босая стоит она, освещённая половинкою месяца, выбежавшей из тучи. На ней рваный платок мамы Насти и розовенькая кофточка без пуговок. Она трясется от ужаса, который она предчувствует. Она уже всё познала, малютка, чего не могли познать миллионы людей – от-шедших! И это теперь повсюду… Этот крохотный городок у моря… – это ведь только пятнышко на бескрайних пространствах наших, маковинка, песчинка…
Что я могу?! Не могу сказать даже слова… Кладу на плечо руку.
Она уходит с сухой лепёшкой, с горсточкой миндаля и грушки. Уносит в своём платке виноградную кожуру гнилую…
Нет, ещё остаётся ужас. Ещё не омертвело сердце, ещё сжимается. Стоны ползут из балок… Да, вовсе не тюлень это, а само сущее, земля стонет. Я вижу под луной чёрный гребень, гробовую крышку дома Одарюка, где мальчик… Смерть у дверей стоит, и будет стоять упорно, пока не уведёт всех. Бледною тенью стоит и ждёт!

Я никак не могу уснуть. Коснулся души Господь – и убогие стены тесны. Я хочу быть под небом – пусть не видно его за тучами. Ближе к Нему хочу… чуять в ветре Его дыхание, во тьме – Его свет увидеть.
Чёрная ночь какая! Дождь перестал, тишина глухая; но не крепкая, покойная тишина, как в тёмные ночи летом, а тревожная, в ожидании… – вот-вот случится!.. Но что же случиться может?.. Я знаю, что после дождя может сорваться ветер, сорвётся вдруг. А сейчас даже слышно капанье одиночных капель, и с глубокого низу доплёскивает волною море, будто дышит. Слышу даже, как чешется у Вербы собака.
Я тихо иду по саду, выглядываю звёзды, вот-вот увижу, – чувствуются они за облаками. Пахнет сырой землей, горною мглою пахнет: сорвется ветер, чуется тугой воздух. Свежая хвоя кедра осыпает лицо дождем… Я затаиваю шаги… болью хватает меня за сердце… Вот он, жуткий, протяжный стон… тянется из далекой балки. И снова – тихо. И снова – тяжкий, глубокий вздох… – кто-то изнемогает в великой муке. Удушаемый вопль покинутого всеми…
Я знаю его, этот тяжкий, щемящий стон. Я слышал его недавно. Он взывает из-под земли, зовёт глухо…
О нём все говорят в округе:
– А по ночам-то теперь, в балках к морю… застонет-застонет так – у-у-у… у-х-х-х-х-х-х… А потом тяжело-о так, вздохнет – ааа…а! Сердце захолонет будто! Вроде как земля стонет. Недобитые это стонут, могилки просят… Ох, нехорошо это!..
Я прислушиваюсь в глухой ночи. Тяжко идет из балок:
…уууу… у…
Нет ему выхода, – потянется и уходит в землю. И ещё, ещё…
…аааа… а… – замирающий вздох муки…
Мёртвой тоскою сжимает сердце. Не они ли это, брошенные в овраги, с пробитою головою, грудью… оголенные человеческие тела?.. Всюду они, лишённые погребения…
Умом я знаю: это кричит тюлень, черноморский тюлень – «белуха». Знают его немногие рыбаки – выводится. И не любят слышать. Он подымает круглую голову из моря, глухою ночью, кладёт на камень и стонет-стонет… Не любят его – боятся – черноморские рыбаки, и «рыба его боится».
Умом я знаю… А сердцем… – тяжело его слышать человеку.
Я долго слушаю, затаившись, и мукой кричит во мне. А вот и сорвался ветер, ударил с гор. Зашумели, закланялись, закачались кипарисы, затрепетали верхушками, – видно на звёздном небе. Продуло тучи. Будет теперь дуть-рвать круглые сутки. Не кончит в сутки – ровно три дня дуть будет. А к третьему дню не кончит – на девять дней зарядит. Знают его татары.