За время своей служебной деятельности я три раза советовал вести войну: датскую, богемскую и французскую, но всякий раз я предварительно уяснял себе, принесет ли война, если она окажется победоносной, награду, достойную тех жертв, каких требует каждая война.
Том второй своих воспоминаний-размышлений Бисмарк начинает с повторения уже ранее озвученного материала. Словно вбивая в головы читателей свои постулаты, Бисмарк не устает ссылаться на пример неудачного растрачивания средств Россией, когда та «…держит наготове на 200 тысяч человек больше, чем ей нужно в Польше». Правда, в этот раз прямолинейный немец вносит небольшое, но очень существенное уточнение о том, что причиной перемещения войск может быть не только война, а и революция. Сам Бисмарк не скрывает: «я ожидаю войны в сочетании с революцией!»
Программа войны объединяет политиков, но их разделяет различные видения пути к этой самой войне. Очень интересно прослеживать логику того, как дипломатические трактаты, подписанные между государствами по причине, или из-за угрозы войны, сразу после подписания могут становиться основой европейского права, хотя, впрочем, нельзя «приложить к ним мерку нравственности и справедливости». По Бисмарку, всякую революцию следует начинать только тогда, когда есть уверенность в поддержке иностранных государств, в первую очередь – со стороны Англии. За умело проводимую внутреннюю и внешнюю политику, король Вильгельм жалует Бисмарка графским званием с правом передачи его потомкам по наследству. Если благие намерения ведут прямо в ад, то Бисмарк, хочет вести в рай опираясь на зло. Он понимает, что перед тем, как начинать войну, необходимо прежде добиться объединения усилий внутри своей страны. При наличии розни в Германии между землями, по мнению Бисмарка, может хватить лишь 60 000 французских солдат для свержения власти, так как к ним присоединится личный состав южногерманских войск. Первичной задачей поэтому должно стать устранение причин розни между немцами. Да и воевать, по Бисмарку, следует гуманно. Ни в коем случае не стоит втаптывать противника в грязь, нанеся тому поражение. Наоборот, нужно налаживать с ним хорошие отношения, предварительно добившись необходимых уступок. «Нам следовало бы избежать, чтобы Австрии была нанесена тяжелая рана, чтобы у нее надолго осталась большая, чем это нужно, горечь и потребность в реванше. Мы, наоборот, должны сохранить возможность снова сблизиться с теперешним нашим противником и при всех случаях видеть в австрийском государстве фигуру на европейской шахматной доске» - говорит он. «Мы не должны заниматься карающим правосудием, а делать политику» - утверждает Бисмарк. Человек, который рыдал, услышав о потерях своей армии (6 427 человек) от дизентерии, может спокойно рассуждать о том, что с Францией придется воевать еще до завершения объединения страны. И вообще, все зависит от того, что скажет старший брат, а именно – Англия. Краеугольным камнем внешней политики Бисмарка становится постоянное оглядывание на Англию. Главное «согласие Англии на то, чтобы более сильная Германо-Пруссия заменила Австрию». В то же время, единство Германии должно было быть создано без чуждых влияний, своими собственными национальными силами. Подведя читателя к выводу о неизбежности войны между Францией и Германией, Бисмарк плавно переключается на роль России в этом конфликте и… и центром его воспоминаний становится князь Горчаков.
Бисмарк не просто дает детальную характеристику последнему и называет его лоббистом интересов Франции. Он просто заваливает читателей таким обилием подробностей из жизни Горчакова, что книгу можно было бы озаглавить «Я и Горчаков». Сперва истории о российском дипломате читать было довольно-таки интересно, но потом закралась мысль: а правда ли все это? Уж слишком чувствовалось лезшее из каждой строчки желание дискредитировать князя. Вот краткий перечень характеристик, данных Горчакову Бисмарком:
1. Его личное недоброжелательство было сильнее сознания его долга перед Россией. Он не хотел от нас никаких одолжений и добивался отчуждения от Германии и благодарности со стороны Франции.
2. С моей стороны едва ли будет несправедливостью по отношению к князю Горчакову, если я скажу, основываясь на наших с ним отношениях, продолжавшихся несколько десятков лет, что его личное соперничество со мной имело в его глазах большее значение, нежели интересы России: его тщеславие и его зависть по отношению ко мне были сильнее его патриотизма.
3. Для болезненного тщеславия Горчакова характерны отдельные замечания в беседах со мной во время его пребывания в Берлине в мае 1876 г. Говоря о своем утомлении и о желании выйти в отставку, он сказал: «Между тем я не могу явиться к святому Петру на небеса, не попредседательствовав хотя бы по ничтожнейшему поводу в Европе»].
4. Горчаков не участвовал под предлогом недомогания в тех заседаниях конгресса, когда они стояли на очереди, заботясь одновременно о том, чтобы его видели у окна нижнего этажа его квартиры на Унтер-ден-Линден. Он хотел сохранить возможность уверять в будущем русское «общество», что он не виновен в русских уступках: недостойный эгоизм за счет своей страны.
5. Влияние, которым пользовался в России Горчаков, подстрекаемый злобой и завистью к своему бывшему коллеге, германскому имперскому канцлеру, и поддерживаемый своими французскими единомышленниками и их французскими свойственниками (Ванновский, Обручев), было достаточно сильным, чтобы инсценировать в прессе во главе с «Московскими ведомостями» видимость возмущения ущербом, нанесенным, будто бы, России на Берлинском конгрессе неверностью Германии.
6. Большая часть горчаковских депеш, и притом самые содержательные, писаны не им самим, а Жомини, весьма искусным редактором, сыном швейцарского генерала, принятого императором Александром на русскую службу. Когда диктовал Горчаков, то в депешах было больше риторического подъема, но более деловой характер носили депеши, написанные Жомини.
7. Когда Горчаков диктовал, он любил принимать определенную позу, произнося в виде вступления: «ecrivez» [ «пишите»], и если секретарь [Schreiber] понимал, что от него требуют, он непременно бросал при особенно закругленных периодах восхищенные взгляды на своего шефа, который был к этому весьма чувствителен.
8. Часто он отстранял всякое политическое возражение аргументом: «L'empereur est fort irrite» [ «Император очень раздражен»]; на это я обычно иронически отвечал: «Eh, le mien donc!» [ «мой тоже»]. Шувалов заметил на это «Gortschakoff est un animal» [ «Горчаков — скотина»], что на петербургском жаргоне не так грубо понимается, как звучит, — «il n'a aucu¬ ne influence» [ «он не пользуется никаким влиянием»]; вообще Горчаков обязан тем, что он формально еще ведет дела, только уважению императора к его возрасту и прежним заслугам.
Этот список можно продолжать бесконечно, чему и посвятил Бисмарк большую часть второго тома своих воспоминаний. Очевидно, что между канцлером и русским князем не просто пробежала «черная кошка», а случился какой-то серьезный конфликт.
Отдельную главу Бисмарк посвящает и католицизму, а точнее – борьбе с ним на территории Германии. Интересно читать размышления канцлера о греховности католической церкви и святости протестантов. Но на эту тему канцлер рассуждает намного спокойнее, чем о Горчакове и философски подытоживает: «извечная борьба между церковью и королями завершится не теперь и в частности не в Германии». Зато Бисмарк точно вывел формулу интереса юных немцев к католицизму: «кроме того, быть католиком в общем благороднее, так как «ведь протестантом бывает всякий глупый мальчишка». Впрочем, Kulturkampf Бисмарка с католицизмом окончилась ничем…
17 понравилось
