Посторонний. Падение

Человек никогда не бывает лицемером в своих удовольствиях, где-то я вычитал такую мысль или же сам до нее додумался. Верно сказано, дорогой соотечественник?

Они в тайне сердца своего вознесли Спасителя на стену трибуналов и от его имени бьют со всего размаха, а главное -- судят, осуждают. От его имени! Он-то кротко говорил блуднице: "И я тоже не осуждаю тебя". Но для них это неважно, они осуждают, они никому не отпускают грехов.
"Во имя господа получай пощечину. На тебе!"
Во имя господа? Он не требовал такого рвения, друг мой. Он хотел, чтобы его любили, и только.

"Падение"

Своих ближних легче переваривать малыми дозами

"Калигула"

Диалог мы заменили сообщениями: "Истина состоит в том-то и том-то. Можете с ней не соглашаться, меня это не интересует. Но через несколько лет вмешается полиция и покажет вам, что я прав".

"Падение"

Иной раз я думаю: а что скажет о нас будущий историк? Для характеристики современного человека ему будет достаточно одной фразы: «Он блудил и читал газеты». Этим кратким определением тема, смею сказать, будет исчерпана.

Представьте, мне говорили, что один человек, сострадая своему другу, брошенному в тюрьму, каждую ночь спал не на постели, а на голом полу - он не желал пользоваться комфортом, которого лишили его любимого друга. А кто, дорогой мой, будет ради нас спать на полу? Да разве я сам стал бы так спать? Право, я хотел бы и мог пойти на это. Когда-нибудь мы все сможем, и в этом будет наше спасение.

Я не знал в точности, сколько маме лет.

мы позавтракали очень рано, однако это вполне естественно — завтракать надо в такой час, когда есть хочется.

Я охотно попробовал бы ему объяснить, вполне доброжелательно и даже дружески, что никогда я не умел по-настоящему о чем-либо сожалеть. Меня всегда занимает то, что впереди, сегодняшний и завтрашний день. Но, разумеется, когда тебя посадили на скамью подсудимых, уже ни с кем нельзя говорить в таком тоне. Я больше не имел права разговаривать по-дружески, доброжелательно.

Перед вами, господа, человек вполне разумный. Вы его слышали, не так ли? Он умеет отвечать на вопросы. Он знает цену словам. И уж никак нельзя сказать, что он действовал, не отдавая себе отчета в своих поступках.

Итак, меня считали разумным. Но я не мог понять, почему же то, что в обыкновенном человеке считается достоинством, оборачивается сокрушительной уликой против обвиняемого.

Я объяснил, что вовсе не отчаиваюсь.

Только боюсь - а это вполне естественно.

Это вполне естественно, и обо мне тоже, разумеется, забудут, как только я умру. Людям больше не будет до меня дела. Даже не могу сказать, чтобы это меня угнетало. В сущности, нет такой мыс-ли. к которой человеку нельзя привыкнуть.

Получалось как-то так, что мое дело разбирают помимо меня. Все происходило без моего участия. Решалась моя судьба - и никто не спрашивал, что я об этом думаю.

«Ложь, наоборот, — лёгкий полумрак, выделяющий каждую вещь». 

Тот, кто убил родную мать душевной черствостью, столь же бесповоротно отторгает себя от человечества, как и тот, кто поднял на родителя преступную руку. Во всяком случае, первый открывает путь деяниям второго, в известном смысле предвещает их и узаконивает. 

Я хотел было сказать, что я ведь не виноват, да вспомнил, что уже говорил это патрону. Ну, не важно. Все равно, как ни крути, всегда окажешься в чем-нибудь да виноват. 

Приговор, который вы бросили другим, в конце концов полетит обратно, прямо в вашу физиономию и нанесет ей повреждения.

... он приказывал кучеру стегать кнутом и тех своих крепостных, которые кланялись ему при встрече, и тех, которые не кланялись, наказывая и тех и другие "за дерзость", ибо считал её в обиох случаях одинаковой.