Неоконченный сонет

Московские Мифы

Мамлеев с Машей в Вене или в Риме Сиамский кот повсюду ездит с ними Мелькают километры города И у Мамлеева усы и борода Мамлеева избрали кардиналом И кардинальша Маша ходит в алом Но мрачный точно тысяча волков Их ждет в Нью-Йорке Генрих Худяков

Он перевел Шекспира на англиский Он в каждом баре хлещет джин и виски «Ли быть иль нет! Не быть» В трусах и майке Бежит от предприимчивой хозяйки А грустный Бахчанян как армянин Открыл универсальный магазин

Там Купермана книга продается Названье книги МАТЬ ТВОЮ ЕДРИТ! А по Гарлему ходит хиппи Бродский И негритянок ласковых кадрит В своем коттедже рыжий и красивый Он их берет тоскуя о России

Лимонов! Где Лимонов? Что Лимонов? Лимонов-обладатель миллионов Лимонов партизанит где-то в Чили Лимонова давно разоблачили.

Лимонов брюки шьет на самом деле Лимонов крутит фильм в Венесуэле Лимонова и даром не берут Лимонов – президент ЮНАЙТЕД ФРУТ

И так же изменяется мгновенно Его жена прекрасная Елена Оставила Лимонова Елена И вышла говорят за манекена Попала в лапы гангстеров Елена Перестреляла – вырвалась из плена Там где Елена – кружева и пена Блеск доллары и страсти непременно

Ах мы в Москве стареем и скучаем Пьем водку и беседуем за чаем И мысли за столом у нас простые И стулья за столом у нас пустые Ау! Друзья-знакомые! Ау! Не забывайте матушку Москву

Бабья деревня

Белесоглазый, белобровый, косноязычный идиот. Свиней в овраге он пасет. Белесоглазый, белобровый, кричит овцой, мычит коровой. Один мужик в деревне. Вот — белесоглазый, белобровый, косноязычный идиот.

Веревкой черной подпоясан, на голом теле — пиджачок. Зимой и летом кое в чем, веревкой черной подпоясан. Он много ест. Он любит мясо. По избам ходит дурачок, веревкой черной подпоясан, на голом теле — пиджачок.

Вдова — хозяйка пожилая — облюбовала пастуха. Собой черна, ряба, суха вдова — хозяйка пожилая. Но сладок грех. Греха желая, зазвала в избу дурака. Пылая, баба пожилая борщем кормила пастуха.

Урчал. Бессмысленно моргая, таращил мутные глаза. Так чавкал, что хрустело за ушами — и глядел моргая. Как сахар, кости разгрызал. Пил молоко, как пес, лакая. Насытился. Сидит, рыгая. Как щели, мутные глаза.

Как быть, что делать бабе вдовой? Он — как младенец. Спит пастух. Тряпье. Капусты кислый дух... Как быть, что делать бабе вдовой? Она глядит: мужик здоровый, литая грудь, на скулах пух. Как быть? Что делать бабе вдовой? В ней кровь разбередил пастух.

Вдруг ощутила: душит что-то, Все учащенней сердца стук. Босая — к двери. Дверь — на крюк! К нему! Упало, брякнув, что-то и разбудило идиота. В его мычании — испуг. — Не бойся! — жарко шепчет кто-то. Все учащенней сердца стук...

Ночь. Ночь осенняя, глухая, все холоднее, все темней. На лампу дует из сеней. Ночь, ночь осенняя, глухая. В садах шуршит листва сухая. Черна деревня. Нет огней. Ночь! Ночь осенняя, глухая. Все холоднее, все темней.

Спят на полу и на полатях. Ворочаются на печи. Как печи, бабы горячи. И девкам душно на полатях. Там сестры обнимают братьев среди подушек и овчин. Возня и вздохи на полатях. Томленье, стоны на печи.

Парней забрали. Служат где-то. Мужья — на стройках в городах. В тайге иные — в лагерях. Иных война пожрала где-то. Зовут их бабы! Нет ответа. Деваться девкам не-ку-да! В солдатах парни, служат где-то, в столицах, в дальних городах.

Тоскуют бедра, груди, спины. Тоскуют вдовы тут и там. Тоскуют жены по мужьям. Тоскуют бедра, груди, спины. Тоскуют девки, что невинны. Тоскуют самки по самцам. Тоскуют бедра, груди, спины - тоскуют, воя, тут и там!

И лишь рябая — с идиотом. Лежат, обнявшись. Дышит мгла. Сопят. В любви рябая зла! Блудит рябая с идиотом. Лампадка светит из угла. Христос с иконы смотрит: кто там? А там — рябая с идиотом. Сопит и трудно дышит мгла. Вот лопоухий, редкобровый, шерстистолобый идиот. Уснул, открыв слюнявый рот.

Вот лопоухий, редкобровый урод. Но сильный и здоровый. Один мужик в деревне. Вот, вот — лопоухий, редкобровый и вислогубый идиот!

1958