Не в том суть, что какой-то ответственный работник, будь то Стенька Разин или чекист, хочет бросить свою любовницу в Волгу, а в том, почему именно этот сегодняшний человек с сегодняшней советской барышней попадает в такое положение.Осип Брик Название сборника намекает, что речь пойдет о документалистике. Действительно, все от газетных очерков до мемуаров лефовцы относят к литературе факта, но при этом советуют как писать художественные произведения.На момент 1929 года противостоит им поддержанная правительством группа ВАПП (Всесоюзная Ассоциация Пролетарских Писателей) с ее идее учиться у классиков. Лефовцы вовсе не сторонники гордого невежества, только учиться нужно не "у", а на классиках, не подражать великим, а скорее от них отталкиваться. «Из райкома вышел партиец очень не авантажного вида, но, как водится, с портфеликом», — то для каждого мало-мальски грамотного читателя становится ясно, что партиец этот вышел вовсе не из райкома, а из литературной традиции, в частности из традиции Гоголя и Достоевского, в орбите которых главным образом и движется Семенов.О. Брик Все эти Онегины, Рудины, Карамазовы, Безуховы — это некие солнца самостоятельных планетных систем, вокруг которых покорно вращаются персонажи, идеи, вещи и исторические процессы. Вернее даже — не солнца, а рядовые планеты, мнящие себя солнцами и еще не дождавшиеся очередного Коперника, который поставит их на место.Когда нынешние покорные ученики идеалистической литературы пытаются «синтетически отображать действительность», строя литературные системы с Самгиными, Виринеями, Чумаловыми в центре, они воссоздают ту же древнюю «птолемееву систему» литературы.Н. ЧужакЛЕФ возражает против искусственных фабул (жизнь дает лучшие сюжеты) и гипертрофированных эмоций, когда вся история строится вокруг вечных страстей - ревности, скупости, зависти.Как примеры 'что такое хорошо' предлагаются биография Чапаева Фурманова и Кюхельбекера Тынянова - обе основаны на документальных материалах. В противоположность им Фадеев построил свой "Разгром" беллетристически, состредочив внимание исключительно на внутреннем мире героя как источнике всех бед - неудивительно, что во всех смыслах дело кончилось разгромом.Достается испытанной формуле рассказа, мелодраматическому антагонизму. С ней в литературу 1920х пришли коммунисты, влюбленные в дворянских женщин, и готовые все на свете отдать за шоколад. Писатели уверены, что они показывают 'живого человека' вместо надоевшей агитсхемы, но на деле поступки героев не оправданы психологически.Этим же грешит идейный роман Гладкова "Цемент", нашедший одобрение в верхах, но не у ЛЕФа. В «Цементе» две темы: 1) Глеб строит завод и 2) Даша строит новый быт. Обе эти темы ничем друг с другом не связаны, если не считать общего словечка «строит» и того, что Даша — венчанная жена Глеба.Глеб возвращается домой с фронта. Спешит к жене. Но жена встречает его очень сдержанно. И в дальнейшем ни за что не хочет возобновить с ним супружеских отношений. Почему? Неизвестно.Опять-таки — в жизни такие случаи бывают. Приезжает муж из долгой отлучки, а жена за это время его разлюбила и не хочет с ним больше жить. Но зачем это понадобилось Гладкову? Чем у него в повести мотивирован этот факт?***У Гладкова нет самого хода борьбы, нет усилья. Препятствия даны, как барьеры на скачках. Гоп! — и перепрыгнул. Гоп! — и еще раз перепрыгнул. Скачка с препятствиями, а не действительное преодоление тяжелого пути.Глебу говорят: «Кому теперь нужен ваш цемент?» Глеб отвечает: «К чертовой матери! Надо бить строительством и борьбой за восстановление хозяйства!»Глеб пишет записки: «толкнуть Учпрофсож», «прищемить Совнархоз за саботаж и волокиту», «брякнуть по башкам завком нефтепрогона», и все делается в два счета. Гоп! — и перепрыгнул.Но это-то Гладкову и нужно. В его задание вовсе и не входило рассказывать, как в действительности происходило дело, как постепенно преодолевались трудности восстановления нашего хозяйства. Ему нужно было сочинить чистокровного пролетарского скакуна, блестяще берущего барьер за барьером. Героика — это литературный прием, при помощи которого одному человеку (герою) приписывается сумма деяний (подвигов), являющихся в действительности результатом работы целого ряда людей.Нетрудно подвести всех Глебов под Геркулеса. Но кому нужна эта греко-советская стилистика? Едва ли самим Глебам. Скорее тем, кто и советскую Москву не прочь обратить в «пролетарские Афины».По ЛЕФу новая литература должна быть действенна: пусть герои трудятся прямо в тексте, хватит "пролетарскому Вертеру" страдать в часы досуга. Если взгляд писателя сосредоточен на людях, тем более одном из них, трудно отказаться от чрезмерного индивидуализма - на этот счет у Третьякова есть необычная методика. Композиционная структура «биографии вещи» представляет собой конвейер, по которому движется сырьевая единица, под человеческими усилиями превращающаяся в полезный продукт. (Так построены вещи Пьера Ампа. В особенности же его «Свежая рыба».)Биография вещи имеет совершенно исключительную емкость для включения в нее человеческого материала.Люди подходят к вещи на поперечных сечениях конвейера. Каждое сечение приносит новые группы людей. Количественно они могут быть прослежены очень далеко, и это не нарушит пропорций повествования. Они соприкасаются с вещью именно своей социальной стороной, своими производственными навыками, причем потребительский момент во всем этом конвейере занимает только финальную часть. Индивидуально специфические моменты у людей в биографии вещи отпадают, личные горбы и эпилепсии неощутимы, но зато чрезвычайно выпуклыми становятся профессиональные заболевания и социальные неврозы.Не надо также забывать, что конвейер, по которому движется вещь, имеет людей по обе свои стороны. Это продольное сечение людской массы есть классовое сечение. Хозяева и работники не катастрофически встречаются, а органически соприкасаются. В биографии вещи мы классовую борьбу можно видеть в развернутом виде на всех этапах производственного процесса. Нам нет смысла ее транспонировать на психологию одиночки, специально для него выстраивая баррикады на предмет взбегания на них с красным знаменем в руке.
Настоящий писатель-фактист должен быть жизнестроителем. Не показывать-осознавать нечто в прошедшем и не учить подобно Горькому, но самому участвовать хотя бы в починке автомобиля, как Шкловский в повести.Самая лучшая и масштабная литература факта для лефовцев - работы 'водителей революции'. Нетрудно угадать их политические взгляды: первый журналист современности для авторов оппозицинер Сосновский, упоминается и еще больше цитируется Троцкий.Протоколист Гладков безоценочно показал партийную чистку. Брик требует от него большей откровенности (в условиях цензуры затруднительной)Вычищают хороших, как будто бы, партийцев. Один из невычищенных возмущен: «Пусть меня вычищают из партии, но этого безобразия не допущу». И больше об этом ни слова.Что же, правильно вычистили или нет? Неизвестно.Классовое происхождение писателя лефовцам безразлично. Старые беллетристические формы равно действуют на всех, если критик из ВАППа сожалеет, что нет пока пролетарских подражателей у Жуковского.В литературе прошлого Лев Толстой ближе к разночинской традиции, идущей, считает Чужак, от Решетникова, чем разночинец Надсон. (Здесь фактисты противоположны героине Салли Руни, нашедшей у себя наследственную 'классовую идентичность').Едва ли стоит искать недостатки их теории, если самый известный лефовец, Маяковский, соответствовал ей далеко не всегда. Его пьесы 1929 невозможно представить без фанстастической фабулы, а поэма "Про это" поток сознания очень конретного человека.Я могу служить у васХотя б швейцаромШвейцары у вас есть?- Какие про социализме швейцары? - возмутится фактист, и скорее всего, как один из авторитетов, попросит не мучить его этой 'интеллигентской богемой'.
Читать далее
10 понравилось
