Свидание с Бонапартом

"Свидание с Бонапартом"... В начале века девятнадцатого Наполеон был едва ли не самой популярной фигурой (будь я в том времени - так и самой популярной). Кто-то мечтал лишь увидеть его, чтобы прикоснуться к плащу его славы, кто-то жаждал встречи с ним из лютого чувства ненависти. Думается мне, что равнодушных к этой фигуре не было ни в одном, даже самом отдаленном, клочке Европы. С каким чувством я открывал книгу с таким волнующим названием - не передать: наконец-то! свидимся! Но...

Не пришлось пересечься нашим дорожкам-тропкам. Но я не жалею - книга потрясающая, мелодичная. Вот именно - мелодичная, музыкальная, певучая и какая-то магическая. Спокойная и очень ровная, она не отпускает до последней страницы, своим напевом волнует и цепляет самые глубинные струнки. Слова такие точные и правильные, что удовольствие получаешь необыкновенное.

Эх, это все - лирика. А если по делу, то начало того удивительного века ( "когда литература была великой, вера в прогресс безграничной, а преступления совершались и раскрывались с изяществом и вкусом") - время далеко не спокойное, военное. Человечество переживало громадный всплеск развития - технического, политического, военного, экономического. А значит и люди были значительные, пусть и со своими маленькими судьбами - сучками на "дубине народной войны". И сквозь всю толщу романа тянется тоненькая ниточка главного героя, за изгибами которой без симпатии и сочувствия следить нельзя, - Тимоши Игнатьева. Вокруг него друзья, враги, родные и случайные люди, эта ниточка путается, сплетается с другими такими же и бежит-бежит сквозь бурное время, как ручеек через темные камни и ветви несет бумажные кораблики. Вот и вся книга - маленькая история маленького человека в водовороте времени.

Зато как написана эта история - с нескольких граней, от лица нескольких героев, сквозь судьбы которых прошел Тимоша. Свет, проходя сквозь призму определенной формы, преломляется и раскладывается на несколько составляющих, образуя явление необыкновенной красоты, так и здесь. Булат Шалвович доверительным языком рассказал о луче одного единственного человека и пропустил этот луч сквозь других. И радуга зазвучала волшебной неземной мелодией.

Честно говоря, знакомство с прозаичным творчеством Окуджавы для меня стало открытием его личности с совершенно непривычной стороны. Несмотря на непривычность стиля, писательское мастерство видно в каждом абзаце. Со стороны текста тут все просто чудесно, каждый персонаж (даже случайный) получился ярким и интересным.
Но самое интересное, что в этой книге почти нет сцен с участием Наполеона Бонапарта, но его тень ощущается повсюду. Герои истории (историй?) - это маленькие люди, жизнь которых перемолол и выплюнул знаменитый 1812 год (для многих поворотным событием является сдача Москвы). И вот из множества отдельных повествований, писем, воспоминаний возникает общая картина. Картина немного сумбурная, тут политика и расчет, романтические отношения и кровавая неразбериха (чего стоят события в покидаемой/захваченной Москве).
Но, есть небольшой минус. Знакомство с книгой находит эмоциональный отклик, но послевкусие остается какой-то странное. Оно как бы есть, но в памяти почти ничего не осталось. Только ощущения. Возможно я когда-нибудь вернусь к ней, но это не точно.

<Флэшмоб 2012>

И эх... Вот на этой книге я очень сильно пожалела о том, что ввязалась в авантюру под названием "дочитать до апокалипсиса"... При всем моем интересе к рецензиям советчика, да и безумной любви, привитой, похоже, с детства, к песням Булата Окудажвы, восприятие романа у нас несколько разнится.

Я вот, опять-таки, грешила на какой-то сонный период в жизни, когда ничего не цепляет, и первую часть книги просыпалась только на вставках-стихах. А потом, опять-таки, поняла, что дела в каком-то слоге - убаюкивающем, усыпляющем. В мирном течением немирной уже жизни. Когда сюжетные линии таки появились - мне стало более интересно. Когда они переплелись - стало еще более интересно. А конец я тоже не смогла эмоционально понять и поверить - странный, надорванный, чем-то похожий на Достоевского.

А, вот, поняла, возможна, эдакая надорванность, на грани срыва, - роднит ранних героев Достоевского (почему раннии - потому что потом они уже не на грани срыва, они уже срываются) - с этим романом Окуджавы. Почему-то подумалась, что если человеку хорошо удается что-то одно - то уже не аксиома, что и смежная область ему также удасться. Видимо, всему в этой жизни нужно учиться...

Мне было интересно прочувствовать атмосферу наполеоновских войн (но, с другой стороны - разве мало этого было в школе у Толстого?). Но и скучно было как-то. Может, именно из-за того, что напомнило школьную программу, сильно веяло тоской...

Неизменная тоска, затаившаяся в глазах Опочининых, в процессе чтения книги поселяется и во взгляде читателя. Проза Окуджавы цепляет чем-то тёплым и родным, человечностью, трогательностью, сдержанной сентиментальностью, но расплываться в мечтательности и уюте не придётся, потому что мучительное отчаяние перед неумолимостью законов течения жизни будет растекаться ядом по страницам его книг и проникать вам под кожу. Возможно, и нет, и вы заскучаете, читая монотонные бытовые зарисовки из жизни нескольких людей. В романе почти ничего не происходит, все события — в душах персонажей. Они мечтают, надеются, гордятся и стыдятся, влюбляются и охладевают к предмету любви, грезят о свершениях, достойных войти в историю, и разочаровываются, помышляют о переделке мира и млеют в неподвижности деревенской жизни, повелевая крепостными… Книга начинается с самоубийства человека, охваченного некогда страстью к познанию и установлению справедливости в мире, но разочаровавшегося в способности что-то изменить в существующем положении вещей. Последние строки тоже невеселые, круг замыкается, жернова истории крошат кости миллионов «муравьев». Книга написана современным языком, хотя повествование ведётся от лица жителей начала девятнадцатого века, но это скорее даже плюс, что автор не пытался вымучивать аутентичную речь. Не в том была его задача. Хронология романа затрагивает период от гибели императора Павла до восстания декабристов. В буре этих событий и претерпевают герои книги переломные для своих судеб моменты. В нескольких эпизодах мне почудилось влияние «Унесенных ветром» Митчелл. Запомнилось три: когда барья, негодуя от обвинений со стороны просвещённой молодёжи в рабовладельчестве, защищают свои порядки теми же словами, что и плантаторы в упомянутом романе («мы семья, у нас так заведено, вы ничего не понимаете и т.п.»), когда Луиза Бигар идёт по улицам горящей Москвы, прямо как Скарлетт по горящей Атланте, и когда Варвара Волкова выходит из подожженного дома с двумя пистолетами в руках, стращая взбунтовавшихся мужиков. Но это мои личные ассоциации. Вряд ли я стал бы советовать читать этот роман тому, кто не оценил высоко другие прозаические произведения Окуджавы. В любом случае, всегда можно прочитать первые несколько страниц и принять решение, ведь и все остальные страницы написаны примерно так же.
Пряхин...

Пожалуй, выражение «Книга не произвела особого впечатления» в данном случае наиболее емко выражает мои впечатления.

В повествовании так долго не было сюжетной линии, что когда она возникла, читатель уже устал ждать и надеяться, и пошла эта линия немного мимо… Очень спокойно, очень размеренно. Не знаю… Описать кошмарный московский пожар 12го года так, что даже сердце не забилось быстрее у читателя, так, как-то, между прочим, мимоходом… И вся книга такая. Между прочим. Мимоходом. Убаюкивающая, размеренная, спокойная и не цепляющая. По крайней мере для меня сейчас.

Флэшмоб 2015: 39/45.

Жизненная мудрость Булата Окуджавы полностью отражается в прекрасных произведениях поэзии и прозы, в его песнях.
Я влюбился в его литературный стиль уже во время чтения Путешествия дилетантов. Свидание с Бонапартом короче Дилетантов, однако написано оно с той же чувствительностью, с какой автор жил и писал всю жизнь.
Особенно меня тронули ,,горечные воспоминания" Луизы Бигар, уехавшей из России из-за внезапной вражды российского и французского государств, покинув в любимой стране друзей и работу. До тех пор она жила в России спокойно и с упоением искала новых впечатлений, новых знакомых и друзей.

Очень трогательны взаимоотношения между Опочининым и Волковой, между Волковой и Свечиным, между Свечиным и Луизой Бигар. Неужели, любовь приходит непрошена и приносит боль своим жертвам. Я буквально терпел вместе с Опочининым, ожидая услышать от Волковой радостное восклицание

и вместе с ним так и не дождался.

Прекрасная книга. Только нужно читать её с открытой душой.

©, ИВИН А.Н., автор, 2014 г.

Алексей ИВИН

СИМУЛЯНТЫ ЧЕСОТОЧНЫЕ

Окуджава Б.Ш. Свидание с Бонапартом: Роман – М.: Сов. писатель, 1985. – 288 с., ил., тир. 200 тыс. экз.

Данилевский Г.П. Княжна Тараканова. Сожженная Москва: Романы/предисл., примеч. В. Мещерякова, ил. А. Иткина. – Киев: Днiпро, 1987. – 368 с., ил., тир. 500 тыс. экз.

Литература развивается так, что в ней с годами теряются существенные элементы. Многое, видимо, зависит от научно-технических и цивилизационных достижений. Это похоже на то, как если бы репу выращивали на грядах и удобряли навозом, - это одна репа, и у нее один, изначальный вкус здорового корнеплода. Потом на репу пошел спрос, под нее отвели крупные земельные угодья, удобряли минеральными, промышленно-произведенными удобрениями, и у такой репы уже иной вкус: она дальше от натуры из-за развившейся технологии ее выращивания. Но ее по-прежнему массово потребляют, как то было в Древнем Риме. Наконец открыли, завезли и начали выращивать картофель, и эта бульба так распространилась, что о репе забыли и думать: где-то, на окраинах империи, где живут упорные анахореты и староверы, ею еще засевают приусадебные участки, но она уже воспринимается как реликт, баловство, а технологии ее возделывания частично утрачены. Это уже декадентная репа, она в упадке, она пахнет ремонтантной клубникой и таит в себе изъяны вырождения.

Именно изобретение братьев Люмьер – кинематограф – стал для литературы тем картофелем, под натиском которого она выродилась и измельчала. Пока у цивилизации не было возможностей воспроизводить действительность в цвете, в звуке и в движении, писатели Х1Х века брали на себя эти функции изобразительности, и кого ни привлеки – Пушкина, Льва Толстого, Левитова, Тургенева, - они изображали и инсценировали реальность так, что она представала во вкусе, в запахе, в цвете, в движении, озвученная документально-точной речью (народно-поэтической или салонной, все равно), - и это был тот универсализм, когда в слове аккумулировалось всё, многое. Писатель был звукооператором, режиссером, живописцем, драматургом, детективом, программистом, фантастом и выдумщиком, фотографом и футуристом. Но только до той поры, пока фотография, киносъемка не отняли у него этот универсализм. Репу по-прежнему ели, но картошка оказалась предпочтительнее. У репы же, то есть у литературы, с началом ХХ века появились черты деградации, упадка, декаданса, вырождения, разложения универсализма и богатства на упрощенные ингредиенты. Левитов и Глеб Успенский – русские очеркисты Х1Х века, но я в восторге от живописных и жанровых сцен, которые силой воображения, житейского опыта и наблюдательности представляют мне эти писатели. У них еще не атрофировались функции живописца, природоведа, драматурга, звукооператора, и своим могучим воображением они так развертывали перед читателем сцену, что она дышала, двигалась и запоминалась как типическая, как реальная. Вот эти писатели - без изъяна, их репа натуральна, велика, ароматна; и дедка, и бабка, и внучка, и жучка, и кошка, и мышка тянут эту репку и наслаждаются ею.

У тех же воспитанников ХХ века, которые уже посещали фотостудию и кинотеатр, что-то сломалось и испортилось внутри, и хотя они тоже отображали действительность на бумаге в художественном слове, цвет они уже отдали кинематографу, звук – фонографу и звукозаписи, и даже страсти и поведение – прикладной психиатрии и психоанализу на откуп. Они уже не выглядели гигантами, а скорее пигмеями каждый со своими специфическими уродствами: Александр Блок со своей невнятицей и зыбкостью, Михаил Кузмин со своей историософией, эскапизмом и перверсиями, Есенин с сельской лирикой, тоской и разгулом, Хлебников с бесстрашным сумасшествием и почти полной графоманией, Маяковский с позой трибуна и пролетарской пользой для истории, Амфитеатров с добротной художественной документалистикой, Куприн с его журналистскими установками все попробовать, испытать и описать, Грин с бегством в области мечты и картинного сновидения, Михаил Булгаков с последними, отчаянными усилиями словесной изобразительности, уже вполне фельетонной. Все эти и многие другие писатели ХХ века резко индивидуализированы по свойствам и качествам таланта, но они уже понимали, что действие, цвет, звук и поведение человека в кинематографе можно передать лучше, чем в слове силой воображения. (Мы сейчас не станем особо подчеркивать, что тот же упадок мощи и переоценку собственных возможностей испытывали в те же годы и художники, и архитекторы, и музыканты, и философы, и театралы). Раз есть кинематограф, есть движущееся изображение, с кем мне соперничать и соревноваться? Я заранее уступаю ему эту сферу жизнепознания, а сам удаляюсь на природу, в лес, в еще живую натуру, которую пока что некому живописать; и так поступили, например, Пришвин, Соколов-Микитов, Бианки. Изобразительность, едва установившаяся и расцветшая в Х1Х веке, в ХХ веке уже девальвировалась, пошла на убыль, могучий поток разменялся на ручейки и заглох местами в болоте.

В ХХ веке среди писателей уже появились дрянные халтурщики, инвалиды на костылях и обманщики читающей публики. (И, кстати, гораздо обширнее оказались представлены евреи: именно по статьям и статям надувательства, мессианства, подлога, обмана и дезинформации, в которых они опытны со времен зарождения христианства: это всё приметы жреческого искусства).

Лишившись дворянской или хотя бы разночинной кастовости, писатели возымели мещанскую или даже босяцкую житейскую философию. Понижение социального статуса – вроде бы демократическое ноу-хау, но и личность, испытавшая поражение в социальных правах, оказалась гораздо более подверженной силе государства, оказалась повержена и раздавлена ею. Возьмите того же А.М. Горького, вполне себе сильного по изобразительности и воздействию, возьмите А. Фадеева, классически убедительного в первых своих произведениях, возьмите М. Шолохова – все они, нанимаясь на государеву службу, писали все хуже и хуже, вплоть до полного морального краха. Иначе говоря, уже и с государством они не смогли успешно подружиться: это вам не державинская Фелица, которую воспеть искренне сам Бог велел, - это тоталитарная Россия ХХ века, злая мачеха даже для избранных сынов. И посмотрите, как официально беспомощны «Черная металлургия», «Жизнь Клима Самгина» и поздние пьесы Горького, скучнейшая трилогия А.Н. Толстого и простые, описательные, как силикатный кирпич, опусы Константина Федина. Девальвация, снижение критериев и декаданс? Безусловно. Безликая сила государства восторжествовала над индивидуальностью сочинителя, который, вроде бы по статусу, сам демиург и креатор. («Поэт» в переводе с греческого «делатель», «деятель»).

А ХХ1 век, наши дни – это уже полная чехарда: пестро, как мультипликация, повсеместно бездарно и натужливо, бал-маскарад теней и паяцев на любой вкус. Нынешний писатель не в состоянии уже ни сцену написать, ни живой диалог сочинить, ни вообразить Гринландию или Йокнапатофу, а что до изобразительности – ноль, ноль: нет изобразительной убедительности ни в собственных ресурсах, ни в перенятых от классиков, ни в усвоенных в Литинституте. Потому что изобразительность должна быть своя. Но наши литераторы уже преимущественно рассказывают (или даже сказывают), а не показывают. Зачем показывать? Зряшная трата сил, нервов, калорий. Кино вполне успешно и лучше справится с картинностью и цветом. Да вот и Интернет провели в каждый дом. Об чем тужить, зачем пыжиться и лезть из кожи вон? Всё, ребята, амба: капитаны Копейкины, вполне себе уроды на содержании и социальном обеспечении, маргиналы все до единого по всем статьям. Пишут все как нанятые, как Хулио Кортасар – отовсюду обо всем бегло, обзорно, бойко, отвязно и развязно, в надежде на строкаж, листаж и объем, с предвидением, как потом переделать свой увраж в киносценарий и оживить плохие ходульные и высосанные фигуры хоть с помощью живых актеров.

Из опасения, что не справлюсь с задачей и утону, в этом пассаже этой статьи я выкину лоцманские опознавательные буйки, чтобы, когда они всплывут на поверхность, обозначить место, где меня следует искать. Меня следует искать поблизости от романов Б. Окуджавы «Свидание с Бонапартом», Г. Данилевского «Сожженная Москва», некоторых изысканий исследовательницы «белого движения» Е. Семеновой (напр., трехтомного полудокументального романа «Честь – никому»), а также поблизости от романа Л.Н. Толстого «Война и мир» и четырехсерийного одноименного фильма С. Бондарчука. Речь, скорее всего, пойдет о народности, аристократии и демократии, о монархизме, о дворянстве и патриотизме, если только не отнесет в сторону от этих понятий; разбирая эти произведения, ими, этими понятиями, поневоле придется многое описывать.

Вы уже решили, что чесоточными симулянтами, а может, и клещами я назову Григория Данилевского или Булата Окуджаву? А вот и нет. Я даже Е.В. Семенову так не назову, хотя ее суровые, фанатичные речи, приличествующие разве русской террористке образца 1880 года или курсистке, у которой брат в царской тюрьме (всё перевернулось в доме Облонских и уложилось в обратную сторону), вполне бы такого определения заслуживали. Нет, чесоточными симулянтами я в этой статье называю почти всех современных русских романистов: пишут и вообще высказываются они из подавленных личных комплексов и задержанных инстинктов (онанизм, в доме родителей непорядки, выговориться и исповедаться напрямую не давали, а все только к сублимации подталкивали, - да мало ли какие побудительные движители «творчества»): и сказать-то им хочется, и честолюбие есть, и примеры и образцы, но все у них как у завшивевшего солдата: вместо боевой отваги и наполеоновских воплощенных мечтаний – стрельба мимо цели из фронтового окопа (из-за почесухи).

Они умны, они зачастую критикуют не свое время и свои нравы, а прошедшие. Это как и в семье: вы недовольны дочерью, а ругаете и пинаете кошку, собаку или первого встречного. Это называется табу, социальный запрет, вытеснение из сознания реального врага, реальной угрозы, замещение субъекта. Вот поэтому я, как минимум, не понимаю тех, кто поднимает на щит дворянство, белогвардейцев, царя и монархизм в целом. Во-первых, это новый социальный заказ – один к одному прежнее строительство коммунизма, - провозглашенный властью после реабилитации Романовых. Нынешние монархисты элементарно исполняют госзаказ. Им, конечно, невдомек, что революции 1905 года и Октябрьская широко демократизировали общество, привлекли множество крестьян, рабочих и мещан к строительству новой жизни. Для новых исследователей они – хамы, быдло, а жертвы – царские офицеры, безвольный дегенеративный Николашка, полное воплощение действительных «достоинств» дворянского класса. И, как правило, такие исследователи (Е.В. Семенова, в частности) с порога отметают пролетарскую культуру. Ну, возможно, мне это обидно, потому что я сам рабоче-крестьянского происхождения и на дух не переношу людей вроде Кс. Собчак, жирующих на чужой карме и «благородном» происхождении. А во-вторых, ведь все эти Бедные, Голодные, Горькие, Веселые, Маяковские, Скитальцы – видите, сколько бомжеватости уже в самих фамилиях? – великая, очень демократическая литература. И, честное слово, какой-нибудь «Железный поток» куда энергичнее и лучше написан, чем стихи Арсения Несмелова. И Есенина с Михаилом Булгаковым дворянами не назовешь. И не надо бы в этом случае быть модными и официальными и клеймить тех, кого приказано. Надо быть объективными и понимать, до какой степени выморочным уже в Х1Х веке стало дворянское сословие.

«Сожженная Москва» - замечательное произведение автора Х1Х века, который еще не знал кинематографа и успешно замещал его в своей прозе. Посмотрите, какие отличные, живые народные сцены в романе, как ярко полыхают московские усадьбы, каково патриотическое единение крестьян, ополченцев и москвичей с дворянами в минуту опасности от Наполеона. Сюжет, как всегда у Данилевского, отлично построен, зарево пожарища отчетливо и в красках изображено, фигуры движутся, французы и защитники Отечества – не картонные, а каждый со своим кодексом чести; и при этом сколько хохляцкой теплоты и юмора: почти как у Гоголя или Квитки-Основьяненко. Притом роман отнюдь не перепевает «Войну и мир» графа Л.Н. Толстого, уже к тому времени, по-моему, опубликованную.

Но Булат Окуджава уже осознавал преимущества цветной фотографии и любил кино. Его повествование – роман «Свидание с Бонапартом» - витиевато и франтовато, в стилистике гусарской отваги и фронды (либералы брежневского времени, в том числе коммунист Окуджава, почти все были фрондерами). Но именно потому, что для того, чтобы симпатизировать дворянам и юнкерам, в те дни требовалось определенное гражданское мужество и романтизированное дворянство в изображении фрондирующего поэта представало чуть ли не святым – в пику гнусным советским чинушам и бюрократам, - именно поэтому роман производит еще хорошее впечатление. Худшее, чем роман Данилевского, но все же благоприятное. Жанр романа у Окуджавы не искажен, не похерен, он построен по жанровым правилам, которые способствуют восприятию. Но сцены уже тускнеют, хотя изящны и благородны, краски поблекли, изложение витиевато и стилизовано, сюжет – из-за того что герои переписываются – растянут на годы и, в общем, строился по ходу дела, в процессе сочинительства: «Исторический роман /Сочинял я понемногу,/ Пробираясь, как в туман,/ От пролога к эпилогу./ Каждый пишет, как он дышит./ Как он дышит, так и пишет, /Не стараясь угодить». Вечный школяр, мудрый резонер Булат Окуджава.

Судя по глухим толкам тех лет, общественность отнеслась к роману плохо: вроде бы говорили или писали об игривости пера и нехватке историзма. Песни Булата Окуджавы воспринимались с голоса и дополнялись личным обаянием, а романы, по мнению публики, он писал легкомысленные, для заработка. Да нет же, говорю я: это проза поэта, чуть менее конкретная, картинная и живописная, чем у Толстого или Данилевского, прихотливая, осовремененная нынешним демократическим опытом: не особенно чинясь, относится он к персонажам. Но все-таки это еще не болтология и не «кортасаровщина», как у русских романистов ХХ1 века, публикуемых ныне по малотиражным толстым журналам. Он пишет повторно и по мотивам, но все же не до такой степени, как Е.В. Семенова, которая в смысле изобразительности, сценарности и сюжетности уже просто никуда не годится (как, впрочем, большинство современных сочинителей). Декаданс уже значительный, разложение изобразительности почти полное, и все же Е.В. Семенова еще не последний человек в писательской иерархии: у других дела с личным талантом похуже.

Вот как пишет Е.В. Семенова (и весь «текст» такой): «Единая, собранная, сплочённая национальной идеей Россия должна выйти победительницей в начавшемся разгаре борьбы, - говорилось в последнем [обращении]. - Перст истории указал на наш город и нужно верить, что Бог спасёт нашу Родину в тяжёлую настоящую годину. Воспрянь же Русь, и крикни клич и принеси ещё жертву для освобождения. Нужно твёрдо помнить и отчётливо знать, что выход только в победе, мужестве и самоотвержении. Твёрдо решившись отстоять своё благополучие, нужно собрать все свои душевные и телесные силы и довести дело до конца, не предаваясь малодушию и унынию…». Перхуров восстановил упразднённые большевиками институты власти и заявил о непризнании Брест-Литовского мира, фактически объявив город в состоянии войны с Германией, полторы тысячи пленных которой ещё находились в Ярославле».

Это в главе из романа «Претерпевшие до конца», взятой наугад, в которой говорится – в том же публицистическом стиле – про оборону Ярославля во время белогвардейского мятежа. Лет полста назад белые офицеры в похожих же романах-поделках писателей-коммунистов выглядели сволочами, теперь сволочами выглядят Розалии Землячки и мерзавцы большевики. Местами ощутимы почти реминисценции из булгаковских «Дней Турбиных», образцовых по апологетике дворянства.

Ну, не знаю: вольно же Е.В. Семеновой защищать бедненьких и претерпевших белогвардейцев, но уже ведь существует и доступна обширная эмигрантская литература, да и в России со времен того же М. Булгакова многое написано в защиту «белого движения». Чего повторяться-то, да еще с пафосом С.М. Степняка-Кравчинского? Превосходный писатель Степняк-Кравчинский – чего дублировать-то его с обратным знаком: революционеры мерзавцы, а личная жизнь и добродетели царских помещиков и юнкеров так трогательны… А вот он говорил, и весьма убедительно, что как раз наоборот: террористки – высокие образцы человеческой добродетели, жертвы за народ и прогресс, а охранка и жандармы вообще-то скоты. А как они любили, народовольцы и социалисты, с какой отвагой атаковали репрессивных царских чиновников или генералов Скобелевых, которых Семенова теперь так обеляет! Чего ругать кошку, и пинать ее, и обличать, когда реально провинившаяся дочь – вот она? Пройдись пару-тройку раз по нынешней власти – и не потребуется разгребать историю, обличая уже далеких большевиков с прежним пылом. Б.К. Зайцев отличный писатель и патриот, но никакого предпочтения перед А. Малышкиным, Б. Лавреневым или А. Чапыгиным у него нет как нет (и по таланту тоже). Государство по-прежнему репрессивный аппарат как и было. Что, оно до такой степени тебя застращало и вытеснило из сегодняшнего дня, что приходится искать примеры в Древней Руси?

Вот в этом и дело, в нивелировке. И нынешние писатели уже просто хотят выговориться, бесформенно, абы как, потому что кино-индустрия все ширится и растет, книги уже не раскупаются, интерес к печатному слову снизился, и весь Интернет заполнен фрилансерами от Литературы: пиши – не хочу. Вон, византийские грамматики как скучны и компилятивны по сравнению даже с аттической культурой, - а что потом настало, когда христианство распространилось в той же Киевской Руси? Жуть, мрак, копия с копии библейских сказок и россказней, - собственного слова грех добавить, хотя вроде бы кто наблюдал и запрещал? Вот что такое трафарет да затверженные правила. А таковыми для многих русских писателей еще в большей, чем прежде, степени стали религиозная догматика, политический заказ и социум (городской социум, потому что люди с деревенским воспитанием, случается, еще не так оглажены – не как галька на взморье).

Так что вот так: Григорий Данилевский пластичен, живописен, сюжетен и сценарен, что твой Гомер, Булат Окуджава уже декадент, стилизатор и отчасти с атрофированными изобразительными функциями, а уж литераторы ХХ1-го-то века сплошь выпендрежники и, кроме как выпендриться (вместо того чтобы изобразить), ничего не умеют. Они думают, Джеймс Джойс им разрешил. Джойс работал в рамках романа, он был в монтаже искусен, английским тезаурусом обладал мощным, слеп и гоненьям подвергался за новаторство, а вы, нынешние, уже отдали без боя свои полномочия кинематографу и смежным искусствам. А этого бы не надо – симулировать творчество и писать как чесаться, с теми же нервическими инстинктами. Я не знаю, что за сила на нас надвигается со стороны государства, но мы все под ней как пешки, хуже прежнего.

У произведения очень интересная структура. Оно состоит как бы из трех повестей, главные герои которых не знакомы между собой, однако тесно связаны через персонажей второго плана. В каждой повести рассматривается один из этапов войны 1812-го года (наступление французов, их пребывание в Москве и отступление) с точки зрения людей, по-разному воспринимающих и саму войну, и Наполеона, и философскую сторону происходящего. Лично я осталась под большим впечатлением от второй части, главная героиня которой, Луиза, под давлением обстоятельств бросает жизнь в России и свою любовь ради родины, которая одновременно манит ее и отторгает.

Тут же стоит сказать, почему свидание и почему с Бонапартом. Книга-то на самом деле о том, как война поменяла (иногда — сломала) судьбы тех, кто невольно попал в ее жернова. У Луизы, француженки по рождению, символ прослеживается ярче всего: ей даже снится Наполеон, восковое лицо которого и тоскливый взгляд убеждают ее уехать с остатками Великой армии (при том, что лично она с ним не знакомилась). У Варвары влияние слабее, ей, героине третьей части, достаются только отголоски. Первая часть не так цельна, она в некоторой степени оторвана от реальности фантазиями и размышлениями старика генерала, мечтающего устроить обед и спросить императора и маршалов — а за что? В целом получается наглядная картина.

Стиль по сравнению со стихами не так гладок, временами я не понимала, от чьего лица идет повествование. К тому же явно заметно желание Окуджавы втиснуть в текст все, абсолютно все то, что хотелось, о еде, музыке, цветах, — постороннем. Никакого умения фильтровать информацию. Но в принципе минусы незначительны.