Цитаты из книги Сталинград

– О чем вы думаете? – спрашивает Люся.
– О пулемёте. Здесь хорошее место для пулемёта.
– Юра... Как вы можете?
– А другой вот там вот поставить. Он прекрасно будет простреливать ту сторону оврага.
– Неужели вам не надоело все это?
– Что – это?
– Война, пулемёты...
– Смертельно надоело.
– Зачем же вы об этом говорите? Если есть возможность об этом не говорить, зачем же...
– Просто привычка. Я теперь и на луну смотрю с точки зрения её выгодности и полезности. Одна зубная врачиха говорила мне, что, когда ей говорят о ком-нибудь, она прежде всего вспоминает его зубы, дупла и пломбы.
– А я вот, когда я не в госпитале, стараюсь не думать о всех этих культях, трепанациях и прочих ужасах.
– Вы недавно работаете в госпитале – вот и всё.
– Второй уж месяц.
– А я второй уж год. А военный год – это добрых три мирных. А то и пять.

Сколько раз на фронте я мечтал о таких минутах: вокруг тебя ничего не стреляет, не рвётся, и сидишь ты на диване и слушаешь музыку, и рядом с тобой хорошенькая девушка. И вот я сижу сейчас на диване и слушаю музыку... И почему-то мне неприятно. Почему? Не знаю. Я знаю только, что с того момента, как мы ушли с Оскола, – нет, позже, после сараев, – у меня всё время на душе какой-то противный осадок. Ведь я не дезертир, не трус, не ханжа, а вот ощущение у меня такое, как будто я и то, и другое, и третье.

Сталинград встречает вылезающим из-за крыш солнцем и длинными прохладными тенями.
Повозка весело грохочет по булыжной мостовой. Дребезжат навстречу обшарпанные трамваи. Вереницы тупорылых «студебеккеров». На них длинные, похожие на гробы ящики, «катюшины» снаряды. В лысых, покрытых щелями скверах – задранные к небу, настороженные зенитки. На базаре горы помидоров и огурцов. Громадные бутыли с золотистым топлёным молоком. Мелькают пиджаки, кепки, даже галстуки. Я давно не видел этого. Женщины по-прежнему красят губы.

Бабы спрашивают, где же немцы и куда мы идём. Мы молча пьём холодное, из погреба, молоко и машем рукой на восток.
Туда... за Дон...
Я не могу смотреть на эти лица, на эти вопросительные, недоумевающие глаза. Что я им отвечу? На воротнике у меня два кубика, на боку пистолет. Почему же я не там, почему я здесь, почему трясусь на этой скрипучей подводе и на все вопросы только рукой отмахиваюсь? Где мой взвод, мой полк, дивизия? Ведь я же командир...
Что я на это отвечу? Что война – это война, что вся она построена на неожиданности и хитрости, что у немцев сейчас больше самолётов и танков, чем у нас, что они торопятся до зимы закончить войну и поэтому лезут на рожон. А мы хотя и вынуждены отступать, но отступление – это ещё не поражение, – отступили же мы в сорок первом году и погнали же потом немцев от Москвы... Да, да, да – всё это понятно, но сейчас, сейчас-то мы всё-таки идём на восток, не на запад, а на восток... И я ничего не отвечаю, а машу только рукой на восток и говорю: «До свидания, бабуся, ещё увидимся, ей-богу, увидимся...»
И я верю в это. Сейчас это единственное, что у нас есть, – вера.

Обороны на Осколе более не существует. Всё, что вчера ещё было живым, стреляющим, ощетинившимся пулемётами и винтовками, что на схеме обозначалось маленькими красными дужками, зигзагами и перекрещивающимися секторами, на что было потрачено тринадцать дней и ночей, вырытое, перекрытое в три или четыре наката, старательно замаскированное травой и ветками, – всё это уже никому не нужно. Через несколько дней всё это превратится в заплывшее илом жилище лягушек, заполнится чёрной, вонючей водой, обвалится, весной покроется зелёной, свежей травкой. И только детишки, по колено в воде, будут бродить по тем местам, где стояли когда-то фланкирующего и кинжального действия пулемёты, и собирать заржавленные патроны. Всё это мы оставляем без боя, без единого выстрела...