Котлован. Чевенгур. Повести

Кажется, «Чевенгур» — вторая книга, которую я прочитал у Платонова (первой, определенно, был «Котлован»). Так что я уже был влюблен в странности его синтаксических конструкций и чудаковатых персонажей, в их абсолютно вывернутую, но по-своему абсолютно верную манеру мыслить.

«Папка, я скоро к тебе умру», — говорит Сашка Дванов, уходя из родной деревни.

Дванов — очередной платоновский правдоискатель, которому предстоит встретиться с познанием жизни через механизмы (очень платоновская черта, ибо он сам был инженером) и коммунизмом (и коммунистом, кстати, тоже. Чему бы н(в)ас ни учили в школе, Платонов оставался идейным коммунистом до самой смерти и так и не сдал партбилет, несмотря ни на какие трагические события, а их на долю Платонова хватило).

И сам Чевенгур — вывернутая коммунистическая утопия, обреченная на поражение, ибо в ней нет чего-то самого важного. И никакая это не антикоммунистическая пародия, наоборот — предостережение стране, которая, по мнению автора, пошла не по тому пути, исказив идеалы учения, столь важного для писателя. В общем-то, Чевенгур — это и есть Рай на земле, конец истории. Тот самый Рай, о котором грезят многие, но который, по сути, мертв, ибо лишен всякой полезной деятельности, что для Платонова невыносимо.

Впечатление: Я редко, но видимо метко плююсь от книг. Бросать книги у меня нет привычки, так как я всегда верю, что книга возьмет вдруг и раскачается, но зачастую так не происходит.
Эту книгу разрыла у кого-то из друзей ( Привет, Андрей :)), так как она была заявлена как утопия и я решила прочитать.
Книга просто доводила меня до неврозов: слушала ее в аудио формате, который постоянно вылетал, скидывал уже прослушанные главы и просто не проигрывался.
Единственная линия, которую могу отметить, там были интересные мысли, это "любовная линия" Симона и Софьи Александровны.
Сильной утопии я там не заметила, книга мне очень напомнила "Остров Сахалин" не чеховский, конечно-а это сразу мимо.

Может я просто не фанат коммунизма? У меня все.

О чем книга: Действие романа происходит где-то на юге России и охватывает период военного коммунизма и НЭПа, хотя реальные события и местность преображены в соответствии с утопичностью сюжета.
Главный герой - Дванов, персонаж, вокруг которого происходят основные действия собирает вокруг себя единомышленников, которые помогут построить самый лучший коммунизм на свете.
Чевенгур-вымышленный город, в котором происходят действия романа. Жители города уверены в ближайшем наступлении коммунистического Рая. Они отказываются трудиться (за исключением бессмысленных с рациональной точки зрения субботников), предоставляя эту прерогативу исключительно Солнцу; питаются подножным кормом, решительно осуществляют обобществление жён, жестоко расправляются с буржуазными элементами. По мимо этого в повествование включили еще любовные линии. и одиночество персонажей.

Читать\не читать: НЕ читать

Свершилось, товарищи! В мифическом Чевенгуре коммунизм построен! На страже коммунизма там не только пролетариат, ненавидящий буржуев, но и все силы природы! Солнце восходит и садится, чтобы обогревать коммунистов и согревать их тела. Земля выращивает пищу, чтобы кормить коммунистов и питать их тела. Мухи садятся на потолок, чтобы стимулировать коммунистов вспоминать о небе, усеянном птицами. Чевенгурцы ставят памятники товарищам, пишут биографию Розы Люксембург, одаривают друг друга. И скачет, скачет Копенкин на Пролетарской Силе в светлое и прекрасное будущее, чей флаг гордо реет на горизонте!

А если серьезно, то Платонов, как всегда, уникален и необычаен. И я не верю всем критикам и их предисловиям, которые в выпущенной еще в совковые времена книге утверждают, что Платонов, мол, не иронизировал, не издевался, не язвил в адрес самого святого и светлого, но всего лишь честно и без прикрас показывал, как выглядят обыкновенные перегибы на местах. Но только вчитайтесь в эти строки, и все эти заявления покажутся очередной правильной партийной линией - не более:

Я же вижу здесь не столько историю о местных недопониманиях правильного построения коммунизма, сколько повествование о ненужности этого самого коммунизма, его разрушительности, извращенности, противности человеческой сущности. Я вижу, как люди, увлеченные не идеей, но ее необходимостью, становятся способными на убийство, а друзей и соратников выбирают не по душевной склонности, а по классовому признаку. Я вижу, как Дванов вместо семейной жизни с Соней склоняется к очередным поискам смысла жизни, положительный результат коих невозможен из-за бессмысленности царящего строя в период его становления. И я вижу, что Платонова это ужасает так же, как меня, но из-за невозможности критики и громких заявлений, которые доступны мне, ему остается только выписывать эти ужасы на страницах книги, используя самое дорогое и ценное, что у него есть - уникальной метафоричности язык.

В очередной раз - браво! Лучший советский писатель.

Ференц Лист виртуозно исполнял на рояле импровизации на Шопена, так виртуозно, самозабвенно, что это скорее походило на спиритический сеанс, после которого он вставал из-за рояля совершенно опустошённый и бледный, чуть ли не падая в обморок.
Постараюсь так же сыграть на романе Платонова — Котлован. Сыграть так, как никто ещё не играл в рецензиях на роман Платонова.

Бродский писал: если бы перевернув последнюю страницу «Котлована», можно было перевести психическую энергию в физическую, то первое, что следовало бы сделать — отменить существующий миропорядок и объявить новое время.
Про психическую энергию Бродский чудесно написал.
Мне в юности мечталось, что если бы все люди на земле, хотя бы на минуту соприкоснуться с Прекрасным, обнимутся в красоте поэзии Пушкина, мыслей Достоевского, нежности Рафаэля или Моцарта, то словно бы преобразится сверкающее вещество человека и жизни.

По ночам, в моей спальне происходит чудо.
На моём ночном столике часто гостит Платонов, словно.. Ворон Эдгара По: я с ним разговариваю о любимой и гадаю на нём.
На Платонове опасно гадать. Не так опасно гадать на книге «Апокалипсиса». Зато любовь словно бы размахивается до звёзд.
Столик ночной, отблёскивает тьмой, так что кажется, лазурный томик Платонова как бы парит над полом, словно в томике Платонова скрыта какая-то последняя тайна о мире.

Моя постель одинока: в ней нет моего смуглого ангела.
Порой, проснувшись среди ночи и по привычке гладя осиротевшую тишину простыни, я перевожу взгляд на потолок.. искренне ища там любимую: а вдруг она зачиталась перед сном Платоновым, и.. блаженно приподнялась к потолку?
Моя любимая — лунатик, как и красота, истина, в произведениях Платонова, и.. как я, в жизни.
Когда мне особенно одиноко ночью в постели, я беру в неё.. Платонова.
Я сплю с Платоновым в обнимку, как с плюшевым мишкой в детстве, прижав к груди.
Нет, я не просто сплю с Платоновым: я кладу лазурный томик на грудь и обнимаю его так самозабвенно, как люди перед прыжком с парашютом скрещивают руки на груди, словно встретили самое родное существо на земле и обняли его крепко-крепко..

В такой вот позе парашютиста-лунатика в постели, я лежу среди ночи и обнимаю Платонова, и радостно кажется мне, что я вот-вот оторвусь от постели и воспарю к любимой (свидание лунатиков у потолка!).
Боже, с каким наслаждением в такие моменты я жду, когда моего носа коснётся робкая прохлада потолка..
Но потолок не касается меня, и тогда я поднимаю томик Платонова и касаюсь им носа, и улыбаюсь и говорю в темноту, потолку: я люблю тебя..
Потом снимаю с пальца кольцо, заворачиваюсь с Платоновым в парашют одеяла и лечу в шелестящую тьмой, бездну сна.

Бродский ошибался, когда писал в предисловии к американскому изданию «Котлована» Платонова, что рай — есть логический конец человеческой мысли, и дальше эта мысль не идёт.
Ну да, для человека и души, мира, не идёт, но тайное, мучительное движение этой мысли разрывает нам грудь в любви.
Это как детский вопрос: если поезд движется со скоростью света (300000 км. в секунду), и больше этой скорости ничего нет, то если перебегать с одного конца вагона, на другой.. к любимой, это будет больше скорости света?
Для влюблённого, может и больше, но для любимой и поезда — нет.
К чему я это.. Котлован Платонова я бы сравнил с Чёрной дырой, с коллапсом вещества и мысли: на горизонте событий этой чёрной умершей звезды, пространство искривляется и время бесконечно замедляется, пятится даже, время словно бы теряет вес и уже утрачивают смысл скорости: можно перемещаться рядом с временем, а не в нём.

В этом плане необычный язык Платонова, можно сравнить с искривлением света и пространства вблизи Чёрной дыры или массивных звёзд: искривляется само вещество слова, мысли, жизни.
Есть не очень умные люди, которые читая Платонова, с высока возмущаются, что так не пишут по русски, это читать невозможно, что всё это устарело.
Хочется «поздравить» таких людей: они мыслят одинаково со Сталиным. Тот тоже на рукописях Платонова писал: так не пишут по русски!
Что касается частых аббревиатур из советского прошлого в романе Платонова, на которые возмущаются не очень умные люди (еле сдержался, прочитав пару рецензий, в которых унижают Платонова, называя графоманом и т.д.

Кстати, мне не очень понятно такое разграничение, к которому все привыкли: если человек в филармонии, при красоте мелодий Дебюсси или Рахманинова, ржёт в голос или самозабвенно ковыряет в носу, мы с полным правом, пусть и с грустной улыбкой можем назвать его — кретином, но если человек совершенно неадекватно и пошло ведёт себя в чтении, высказываясь в рецензии на публике, то мы это стесняемся называть своим именем), то это вовсе не хлам устаревший, и литературное варварство рассматривать их просто как музейный экспонат той эпохи: это так же преступно, как томик Пушкина подставить под качающийся шкаф.
На самом деле, такие аббревиатуры, это словесная фиксация коллапса вещества и мысли, истории, времени, как у поверхности Чёрной дыры, более того, эти словесные конструкции — на самом деле — инфернальные монстры, пожирающие души и судьбы людей: комсгрдов из романа Платонова и монстр из романа Лавкрафта, имеют общую природу.

Но вернёмся к Бродскому и его идее Рая. У Платонова, — череп, это подполье души, её тайный котлованчик жизни, где искривляется бытие бога и человека, рая.
Т.е — пока есть человек и пока ему «некуда жить, вот он и думает в голову», рай, бог и жизнь будут обречены и бесконечно уязвимы.
Поясню тайный смысл этой цитаты и романа в целом: мы видим не просто ужасный эпизод из прошлого СССР, с драмой коллективизации (так смотреть на роман, значит просмотреть 95 % смысла его и красоты. Это вообще беда Платонова: его не умеют читать, от слова — совсем. Растерянный читатель мечется: как же воспринимать текст? как гротеск? сатиру? Антиутопию? Он пытается опереться на свой опыт чтения в прошлом. Но это ошибка. Платонов, как и Цветаева, Тарковский, Босх, Набоков — вне опыта прошлого: они самостоятельные планеты искусства), а экзистенциальную драму Сизифа, достигшую крайней степени солипсизма и апокалипсиса: драма жизни в том, что пока есть боль и душа (у Платонова они, как у Цветаевой, суть — одно), до тех пор человек вечно будет стремиться к небесам, а ангелы — будут падать с небес: будет вечный бессмысленный труд «жизни», милосердия и любви, и зло никогда не исчезнет, неискупятся ничьи грехи, и будет новый рай и новое грехопадение, с новым распятием бога.
Котлован — как супрематическое изображение Голгофы.
Если бы мы могли на миг стать героями романа Платонова, и посмотреть на звёзды, то мы бы увидели, что на дальних звёздах свершается всё тот же земной ад, и несчастный Христос, снова и снова распинается там и воскресает и снова сходит в ад: первый и совершенный котлован, на котором основано всё мироздание, и даже рай.

Цветаева писала в дневнике (её котлованчик души), что, быть может, на небесах есть своё тайное небо, куда дерзают проникнуть лишь немногие влюблённые, для кого и земная любовь и небесная — равно тесна.
Здесь — Котлован земной: жизнь. Там — котлован небесный, вырытый в лазури.
По сути, платоновский Котлован, это текстовая визуализация мунковского крика, но крик этот поднят на эсхатологическую высоту: кричит уже не человеческая душа, это было ещё и у Паскаля, когда кричал «мыслящий тростник», но кричит от боли — всё: человечество, века прошлые и грядущие, ангелы и боги, жизнь, милая природа и животные, и даже звёздная ночь (дарю этот мунковский образ Котлована — литературоведам).

Да, это один из самых мрачных романов 20-го века, размером со «Степь» Чехова, и всё же именно в этой безрассветной тьме, светит звёздочка одного из самых романтических и нежных образов во всей мировой литературе.
Когда-то в юности, мимо гг романа, прошла прекрасная женщина.
Она с нежной кротостью посмотрела на него.. что называется, в самую душу, как умеют только женщины, с первого взгляда, и он всего раз оглянулся на эту блоковскую незнакомку, мельком.. и таинственная женщина скрылась, став нежной частью вечера, шелеста листвы..
Юноша вырос, и в памяти сердца сохранил свет красоты этой женщины: он остался верен этой мгновенно блеснувшей красоте, как повенчанный муж (повенчан с мгновением красоты).

У него больше не было женщин и жизнь казалась пустой без этой женщины, словно это сама жизнь прошла мимо, и он заглядывал в лицо разных женщин, ища Ту Самую, и не находил и пустота жизни росла в его груди.. как котлован.
Если вам пришёлся по сердцу этот романтический, почти евангелический символ верности (в Серебряном веке, его бы понял каждый, но сейчас другие времена, над таким могут и посмеяться), то вы романтик, как и Платонов.
Да, Платонов такой же романтик, как и Лермонтов, Цветаева, Блок.
Если вы не поняли всю трагическую красоту этого образа — лучше пройдите мимо Платонова.

Помните как у Сартра? — В моей груди дыра — размером с бога.
Половина прелести этой цитаты в том, что её сказал атеист.
Правда, в конце жизни Сартр уверовал в бога, но в своего, экзистенциального.
В этом плане Сартр близок Платонову: у Платонова — квантовое мышление. Для него, бога — тотально нет в мире, что называется «с мясом вырван из мира», но одновременно, бог в мире есть: так в квантовой физике, одна частичка может одновременно существовать и на земле, и на далёкой звезде.
К слову, это же касается и человека в космогонии Платонова, а это не менее таинственно и трагично, чем бытие или небытие бога.

Преступлением против прекрасного, было бы читать роман Платонова лишь в историческом контексте.
Это всё равно что видеть в «Венере» Боттичелли, лишь ботаническую иллюстрацию, или в Карамазовых — бульварную драму.
Не стоит бояться мрачности романа. В нём очень много поэзии, самой разной, в стиле хокку Басё (если бы он родился в России 20 века.. к русской фуфаечке прижимая лиловый цветок:

Звезда дрожит в ночном небе,
словно в глубоком овраге —
Распустился первый цветок сакуры..)

до вишнёвых вечеров мелодий Шопена, я уже не говорю о смуглой красоте полотен Мунка, Эриха Хеккеля.
Наверно, в «Чевенгуре» «Джане» и «Счастливой Москве», поэзии чуточку больше, но в Котловане она особенная, как и юмор. Его тоже много. Юмор лунатиков в конце света..
Это роман не об ужасах социализма, это роман о тоталитаризме самой жизни, роман о душе и вселенском томлении по любви, без которой мир и грудь человека превращаются в тёмный котлован.

Спросим себя, как тот герой Платонова, мимо которого в юности, прошла прекрасная незнакомка: а разве мимо нас не проходила жизнь? Красота? Та самая любовь, грустно нам улыбаясь?
Но мы не шли за «ней», мы вроде живём в достатке, счастье, в демократических идеалах.. но почему же по ночам мы так часто плачем в подушку и рядом с постелью и жизнью нашей словно бы ширится мрачным зрачком, огромная дыра, которую мы силимся не замечать?

Поэтика Платонова, как и Тарковского — иконописна.
В прошлой жизни они писали иконы.
Но это не та кроткая иконопись, какой она была на заре христианства, нет, это иконопись другой зари — эсхатологическая: словно бы незадолго до Второго Пришествия, когда само уставшее вещество мира, распадается и сквозь звериный лик человека и жизни, какой-то осенней синевой, сквозится бесприютная, вечная красота..
Я искренне не знаю, для кого такая иконопись была бы более чарующей: для атеиста, или для верующего.
Хотя, если бы Платонов писал иконы, их бы.. точно так же запретили на века, как на полвека были запрещены его романы.
Он вполне бы мог изобразить ребёнка-Христа, на руках не у Богоматери, а.. у кроткого и измученного зверя, ласково смотрящего в сонное, уставшее личико ребёнка.

На одной рукописи Платонова, Сталин написал: мерзавец.. сволочь!
Ощущение.. что он писал на зеркале.
А что написали бы ангелы на иконах Платонова?
В космогонии Платонова — мир погас, как далёкая звезда, почти не виден человек и бог — размером с лучик дрожащей звезды, отразившейся в лужице тёмной.
Скажем прямо: мир Платонова — это подробнейшее описание Чистилища, более подробное и страшное, чем у Данте.
Платонов — это русский Данте. Но Данте не был в аду, он ему приснился, а Платонов — был. Вот с какой позиции нужно читать Платонова.

Боже.. я на целый час завис над первой страницей Котлована. Словно читал я его на далёкой звезде, где время течёт медленней и печальней.
На первую страницу романа можно было бы написать 3 статьи: такая там концентрация символики, джойсовская.
И всё же, роман читается легко: сирень не меньше таинственна, чем человек или звезда, особенно после вечернего дождя, но влюблённый коснётся её и с улыбкой поймёт больше о ней, чем учёный.
Начало романа чем-то напоминает «Приглашение на казнь» Набокова: там гг. арестовывают за то, что он — физически непрозрачен, в мире прозрачных, иллюзорных людей.
Фактически арестовывают за то, что у человека есть душа.

Герой Платонова — Вощёв (даже на одну эту фамилию можно написать статью: это свернувшаяся в себя, как изувеченный ребёнок, фонетическая трагичность, состоящая из осиротевшей вещности мира; той самой «вши», о которой рассуждал Раскольников — вошь я, или право имею? В этом смысле герой Платонова, дальний родственник Замзы из Превращения Кафки; также в этой фамилии угадываются состарившиеся черты слова — вотще: тщетность).
Вощёв работал на фабрике (символ жизни, и всякой структурированной парадигмы, будь то цивилизация, социализм, демократия и иной «изм», растушёвывающий человека, превращая его в сытый и гладко смазанный винтик, мечты которого не простираются дальше «фабрики»), но часто задумывался, выпадая из времени и пространства, как Сократ, который мог остановиться посреди улицы и простоять в таком оцепенении, до ночи.

Вощёва увольняют. Изгоняют из «Прекрасного сада» (социализма, демократии.. не важно: из жизни).
Наш кафкианский странник набредает на богом забытый городок, с мрачноватой пивной на окраине, за которой начинается почти космическое безмолвие и на пригорке, похожей на голгофу, растёт одинокое дерево.
Образ пены от пива, очень важен: если Афродита родилась из пены (у Платонова есть чудесный рассказ — Афродита), то в конце мира, Любовь и жизнь словно заходят в море, скрываясь от безумного мира и жестоких людей.
Но вместе с тем, образ пива и сухариков к нему, в поэтике Платонова обозначает фотографический негатив причастия, т.е. — гибель бога (в творчестве Платонова, как и Набокова, нет ни одной малозначительной вещи: всё живёт).
Да, за этим городом начинается космическая пустота загробной жизни, заросшей тернием звёзд и озябшей тишиной.

И вот тут начинается самое интересное.
Вощёв добредает в сумерках до другого городка, почти миражного, больше похожего на маленькую, богом забытую планету-ад.
У Вощёва есть ещё одна тайна: Достоевский, Блок, Фолкнер, описывали Второе Пришествие, в котором Христос одинаково не был нужен в разных веках: его снова заключали в тюрьму, стреляли в него в разгар революции, или как у Фолкнера, он появлялся в окопе Первой мировой, с перебинтованной головой.

У Платонова всё иначе. Совсем.
Он доводит эсхатологическую встречу бога и человека, до трагичнейшего солипсизма, одинаково их растушёвывая, словно дождь за вечерним окном.
Совсем не случайно Вощёв и его новые друзья (апостолы) стали копать котлован — в субботу.
Именно в субботу Христос сошёл в ад (первый котлован в этом мире), чтобы вывести грешников в рай.
Но у Платонова мир до того погас без любви, что человек — напрочь забыл, что он — образ и подобие бога, а значит и бог, в образе человека, забыл что он — бог.
Теперь можете понять весь экзистенциальный размах романа Платонова.

На землю приходит Спаситель, которого все ждут в сиянии, дабы он избавил людей от страдания.. но в сумерках городского пустыря, появляется кроткий человек в лохмотьях, забывший что он — бог, но в его груди бьётся горячее небо, он томится по всеобщей любви и истине.. более того, ему стыдно и больно жить без истины.
У Вощёва — поступь космонавта, ступающего по далёкой и таинственной планете: за его спиной есть мешочек (фантомная память о крыльях), куда он бережно складывает, словно в ковчег, бесприютные и раненые вещи, словно они тоже.. наделены душой: у Платонова живут все, и мучаются все: люди, пылинки в луче, звёзды, природа милая, боги, даже само время и пространство мучаются и словно бы молятся: новое, инфернальное качество пантеизма.

На этой таинственной планете-ад, словно все живут в полярной ночи фотографического негатива последней (общей) фотографии перед гибелью мира: люди строят не Вавилонскую башню, чтобы достигнуть небес и стать богами, но роют котлован, мрачно, с самозабвением, как если бы чудом сохранилась чудесная пьеса Шекспира, где его дивные апокалиптические шуты и гробовщики, роют могилу в ночи и общаются с мёртвыми и ангелами.
Герои Платонова словно бы роют могилу.. нет, не себе (оставим этот бред литературоведам и несчастным школьникам).
Скажем прямо: размах котлована — рассчитан на бога.
Звучит страшно? Фантастично?
И похоже на быть может главный кошмар Достоевского, после которого у него случались припадки эпилепсии: настаёт конец света, ночь покрыла всю вселенную.
Тишина прорастает на земле, как травка.. вся природа замерла в ожидании всеобщего Воскресения..
Но ничего нет. Травка одинокая и перепуганная трепещет на израненном ветру.
И вот некий ангел, с крыльями в заплатках, со слезами на глазах, обдирая в кровь руки, сам раскапывает могилы, роет и роет, роет и роет.. но там никого, как в сигнале пустом с далёкой звезды: лишь земная тьма, без конца и без края.
Может герои Платонова, откапывают какое-то таинственное и древнее крылатое существо, исполинских размеров, захороненное тут на заре времён?

У Нашего нового Христа, словно у героя Данте, есть свой Гораций.
Платонов гениально выбрал для этого образ маленькой девочки, совсем ангелочка.. в лохмотьях.
На этого ангелочка положило глаз странное существо: без ног.
Это ползающее по земле существо — образ змия.
Падший-ангел калека. Как вам? Костыли, вместо крыльев. Крылья — как костыли.
Помните как у Достоевского в письме к брату? — Я хотел бы быть со Христом, чем с Такой истиной.
У Платонова, душа и человечество пошли за Христом, отойдя от изувеченной и скажем прямо — бесчеловечной истины этого мира, отошли от Земли, как если бы они шли в безвоздушном пространстве, как по воде.
И вот, идя где-то далеко от земли,  Христос вдруг тихо опускается на колени, на словно бы примятый свет звёзд, острый, как осенняя скошенная трава, и закрыв лицо руками — плачет.
Роман Платонова — зрительное воплощение самых экзистенциальных слов в мировой литературе, принадлежащих не Сартру, а Христу на кресте: Боже, боже, зачем ты меня оставил?
Бог, сомневающийся в себе.. люди довели до этого или жизнь?

Если честно, у меня опускаются руки и какое-то болезненное опустошение в груди.. нет, не после романа Платонова.
Просто опять пролистал рецензии на Платонова, и краешком глаза заглянул в статьи литературоведов.
Я ревностно отношусь к Платонову. Он мой друг. Поэтому ни одну статью о нём не читал, но даже краешком глаза видно, что Платонова до сих пор не умеют читать. Нет, где-то наверно есть чудесные статьи о нём.. где-то далеко, в глубинке Японии..).
Нет, есть те, кто читают Платонова хорошо. Но не правда ли, грустно, когда вы ходите по музею одноэтажному, и на выходе узнаёте, что под землёй сокрыто ещё 100 этажей?
Про барабанщинков я и не говорю, кто глумится над Платоновым или видит в его текстах только историю трагедии социализма и колхозов (всё это у Платонова — суть уставшие декорации бреда жизни, сквозящиеся не менее уставшими звёздами).
Такое чтение — вандализм, не меньший, как если бы Шопена исполняли на барабанах. И отменили на рояле.

Роман Платонова, мог быть написан в ночь перед концом света.
У «Котлована», квантовая механика движения поступков и мыслей, и даже времена года мерцают в нём, как перегоревшие лампочки, а мысли героев нет-нет, да оступятся в бездну и словно на средневековой литографии, где человек проник рукой и лицом за пределы хрустальной сферы мира, покидают границы жизни и тела, проваливаясь в первоначальную тьму, в которой ангелы трудятся над построением мира.. толком уже не веря в него.

Платонов вообще, мифотворец не меньший, чем Платон и Эсхил.
Его Котлован — это солипсизм муки Сизифа, сбросившего камень с горы, проломив череп земле.
Это квадрат Малевича в действии и бытовании: последняя полярная ночь искусства, жизни, любви.
Котлован — это апофеоз Пещеры Платона, в которой люди и жизнь, мерцают робкими, перепуганными тенями, похожих на тень ласточки, носимой бурей.
Но в отличие от идей Платона, в мире Платонова, нет вечных, спасительных истин, отбрасывающих тени, более того, эти изувеченные и перепуганные истины, мучаются наравне с человеком.

Вместе с тем, роман Платонова, это и экзистенциальная русская сказка.
Помните изумительный образ Кита из «Конька-Горбунка», на спине которого была прелестная деревенька, с садом и полем?
У Платонова, котлован копают словно бы в живом веществе жизни, и жизнь мучается и стонет: её трясёт.
Собственно, в романе — два котлована. И один вырыт ещё до людей. Быть может миллионы лет назад. Кем? Ангелами?
И читателю нужно решить самому, почему его не замечали, гробя жизни из гордыни и тупости, на новый котлован.
Милая природа, словно ангел, всегда рядом с нами, но мы не замечаем её даров и милосердия, идя против неё, создавая искусственные нагромождения идеалов, ложного счастья..

У романа есть ещё одна тайна: его действие, на самом деле, происходит в конце света, ибо рушатся стены между жизнью и смертью, природой и человеком: люди превращаются в зверей из полотен Иеронима Босха, даже самые пейзажи, сиротливо и грустно вытягивают свои мордочки: им больно, они впервые, робко пробуют говорить..
Фактически, мы видим апокриф Евангелия от Платонова: пришедший в конце мира — бог, столь беспомощен, раним как ребёнок, что ему самому нужна помощь.
Образ Христа в романе, растушёвывается, и в дальнейшем, образ Христа как бы мерцает, то бесприютной птицей, то вечерним дождём, то одиноким человеком, целующего в уста мёртвую женщину, неся потом на руках исхудавшую девочку в тлеющих звёздами, сумерках: икона от Платонова, на самом деле. В дневнике Достоевского есть таинственная запись: Христос — тоже Отец.
Платонова развивает эту мысль: вместо Богоматери, Христос несёт на руках ребёнка — девочку, Красоту, что должна спасти мир.
Христос мерцает и в образе девочки, и в образе Млечного пути, мерцает Христос даже и в образе Медведя, ставшего от горя почти человеком: Платонов тут словно бы искупает совершенное (цензура?) в Евангелии, милых животных.
В романах Платонова, животные — это святые мученики. Именно святые. Хотя один барабанщик в рецензии (думаю что не он один), подумал с усмешкой, что образ Медведя, это символ «страдающего русского народа».
Тут снова цензура должна быть. Потому что на язык просится одно слово, о таких «читателях».
Собственно, в романе, Отцами для девочки становятся многие, и это чудесный символ пантеизма милосердия и слов Христа: Я в тебе, а ты во Мне.

Кроме того, Платонов написал самый феминистический роман в мировой литературе.
В космогонии Платонова, из-за поругания вечно-женственного, Женщины, в мире наступает Конец света.
Более того, дабы восполнить в мире утраченный свет женщины… мужчины, почти на атомарном уровне, и психически, но нелепо, как это актуально особенно сейчас, превращаются в «женщин».
Т.е. мы видим экзистенциальный акт самоубийства мужского начала, которое пусто без женщины.
Самоубийство мужского, как акт вины перед Женщиной и любовью.
И вот как всё это объяснить барабанщикам, видящих в романе Платонова лишь декорации колхозов и гротеска?
Да наш мир и есть — один большой колхоз.

В романе есть дивный эпизод.
В сумрачной, как ночной кошмар, комнате, толпятся люди, сходя с ума от скуки и боли жизни, и вдруг, из-за окна слышится прекрасная музыка..
Эпизод маленький, и «барабанщики» пройдут общим строем мимо него, не заметив его вечной красоты.
На минуточку побуду Вергилием и проведу вас по аду Платонова, показав для наглядности, нужную тональность прочтения данного эпизода.
Если бы я ставил роман в театре (на Таганке?), то музыка, светлым ангелом влетела бы в сумерки комнаты, распахнув окно почти невесомо, и люди утратили бы свой вес и грусть, блаженно приподнявшись в воздухе, и их звериные лица просияли бы образом и подобием божьим (ах, как бы чудесно и влюблённо они переглянулись!), и когда музыка затихла бы, словно кто-то незримый задул свечу крыла, то люди попадали бы с тёмной высоты, как падшие ангелы, ползая по полу со стоном и плачем, в ужасе касаясь друг друга..

Помните изумительные по силе страницы в конце «Идиота» Достоевского, там где в мёртвой, завечеревшей тишине комнаты — Рогожин, Князь Мышкин и Настасья Филипповна?
Казалось, что в литературе уже больше не встретишь такой силы образа.
Платонов смог это повторить..

В фильме Даррена Аронофски —  Мама, есть апокалиптический эпизод с причастием, доведённого до солипсизма отрицания человеческого и божеского.
Казалось бы, данный апокалипсис человечности, в своём слепом и зверином желании спасения или «демократии», готового пойти по головам и уничтожить и бога и человеческое, уже сложно превзойти.
Платонов смог.
В романе, распад человечности и отпадение человека от бога и жизни, свершается почти на атомарном уровне: так растёт оскал тьмы между разлетающимися галактиками.

Последний отблеск образа и подобия бога, покинув границы бытия, человечности, бессильно затрепетал в милых животных, этих подлинных мучениках и святых земли.
То, что описывает Платонов, поистине страшно. Страшнее чем сказки Стивена Кинга.
После такого, можно стать вегетарианцем, и.. как Раскольников, упав на колени на пустынном вечернем перекрёстке, попросить прощения у всех животных.

И последнее: Если бы существовала икона, написанная в конце света, то она выглядела бы как та самая страничка романа из Котлована: странник идёт по заросшей травой, тропинке в церковь заброшенную.
В ней таинственно горят свечи, как звёздочки, словно в Эдеме, видимые даже днём.
Людей там нет. Лишь в уголке, в перепуганной темноте, сидит озябший воробушек, и почти одинаковым взором кротости, вместе с ангелами на потускневших фресках, смотрит на человека, как на призрака.
Воробышек — последний молящийся за человека и погибающий мир.
Молитва самой природы, о человеке, как о сыне заблудшем..

Обычно рассказы и романы на военную тематику хочется читать в мае или июне, ближе к соответствующим датам. Но так случилось, что волнительная беседа вокруг рассказа Мопассана "Ожидание" неожиданно привела к этой истории "Возвращение". Действительно в обоих рассказах перекликается тема сыновней любви с разных полюсов отношения к своей матери. Контраст поражает, как в принципе и сами истории, которые что одна, что другая глубоко трогают и вряд ли теперь забудутся...

К сыновьям, как главным героям, я ещё вернусь, а пока несколько слов об этом, пронзающем душу, рассказе, в котором мужчина вернулся с войны. Пережить войну на фронте и в тылу - это особая по своей тяжести жизнь внутри человеческой жизни. В неё погружаются не по своему желанию, и если выходят из этого кошмара в мирную жизнь и не погибают, то возвращаются зачастую уже с другим лицом. И это настолько естественно, что не вызывает никакого удивления и тем более осуждения. Не нам, читающим книги под мирным небом, осуждать кого-либо, кто пережил эти ужасы, каковыми бы ни были их поступки во время или после...

"Люба, молчи, молчи... " - всё время думала я, пока читала. Не надо знать твоему, вернувшемуся с войны, мужу о том, кто приходил к твоим детям или может даже к тебе, пока ты выживала в тылу. А ещё и признаваться в том, кто хотел близости с тобой и была ли эта близость на самом деле... Ой, наивная женщина, открытая и чистосердечная. Он же не рассказал тебе, у кого задержался на несколько незапланированных дней при возвращении домой. А ты и не спрашивала.. Нет, не осуждаю ни её, которую просто жалею, и даже его, который так жестоко поступил в конце со своей семьёй. Я же говорю - война слишком несчастная вещь для нашей психики. Человек не может быть всё время несчастен, он ищет хоть немного удовольствия даже в моменты кошмара. Поэтому ни чьи измены осуждать не буду, какими бы они не были. Если помогли выжить, значит в них была частица добра.

А вот что потом делать с этой реальностью, которая нечаянно открылась и никак не "усваивается"?  Ну наверное простить своего супруга, зная свой собственный грех. А можно поступить даже так, как рассказал не по возрасту помудревший за годы войны сын, чтобы утихомирить вспылившего отца, в котором проснулся ревнивый альфа-самец :

"Этот без руки сдружился с Анютой, стало им хорошо житься. А Харитон на войне жил. Потом Харитон приехал и стал ругаться с Анютой. Весь день ругается, а ночью вино пьет и закуску ест, а Анюта плачет, не ест ничего. Ругался-ругался, потом уморился, не стал Анюту мучить и сказал ей: чего у тебя один безрукий был, ты дура баба, вот у меня без тебя и Глашка была, и Апроська была, и Маруська была, и тезка твоя Нюшка была, и еще на добавок Магдалинка была. А сам смеется. И тетя Анюта смеется, потом она сама хвалилась — Харитон ее хороший, лучше нигде нету, он фашистов убивал и от разных женщин ему отбоя нету. Дядя Харитон все нам в лавке рассказывает, когда хлеб поштучно принимает. А теперь они живут смирно, по-хорошему. А дядя Харитон опять смеется, он говорит: «Обманул я свою Анюту, никого у меня не было — ни Глашки не было, ни Нюшки, ни Апроськи не было и Магдалинки на добавок не было, солдат — сын отечества, ему некогда жить по-дурацки, его сердце против неприятеля лежит. Это я нарочно Анюту напугал...»"

И вот перед нами два сына из двух разных историй об ожидании и возвращении. Один не смог простить матери поцелуя, который не был даже изменой умершему папе, а другой - заменил ей хозяина дома, пока отец был на войне и защитил, когда он взбунтовался. А последняя сцена, которая, я верю, вернула всё на круги своя в этом семействе, пережившим войну, и встряхнула уязвлённого мужа и отца - я не смогла перерассказать её даже своей дочери после того, как дочитала. Слезы душили...

Когда искала в сети иллюстрации к этому рассказу Платонова, который был, оказывается запрещённым в не столь далёкие времена, а сам писатель из-за него был обвинён в «гнуснейшей клевете на советских людей», обнаружила кадры из фильма "Отец" 2007 года, снятого по его мотивам. Я его не смотрела, поэтому включила трейлер, в котором обнаружила совсем иное настроение, нежели в рассказе. То, что было деликатно написано автором - подробно развёрнуто в фильме с неприятными дополнениями, которые придают несколько другой окрас собственному восприятию. Поэтому при всём моём уважении к Гуськову смотреть почему-то не хочется, чтобы не нарушать внутреннюю гармонию иным прочтением...

"Чевенгур" окончательно утвердил моё глубокое восхищение литературным талантом Андрея Платонова. Раньше уже были "Котлован" и "Ювенильное море", и они тоже оставили след.

"Чевенгур" (да и Платонов вообще) – это громкое опровержение тезиса "литература должна развлекать", если мы, конечно, не склонны определять "развлечение" через мазохизм. Книга сложная, в том смысле, что она сложно устроена. Она стоит в ряду многих других таких книг, и все они от читателя требуют. Требуют погрузиться достаточно, чтобы не бояться языка, чтобы не терять нить сюжета, чтобы находить смыслы. Это литературный механизм, элементы которого работают слаженно. Читатель должен быть немного инженером, чтобы взять от книги максимум.

Язык советских декретов, переплетаясь одновременно с фольклорными и религиозными элементами, строит невозможную утопию, а вместе с ней такую же невозможную антиутопию. Природа, техника, идеология одухотворяются и обретают собственную жизнь. Слова "вещество" и "организм" связываются со словами "тоска" и "счастье" и рисуют масштабное апокалиптическое полотно. Муторную, тяжёлую, полную насилия картину голода, болезней, войны, смерти и надежды на светлое будущее.

Город, в котором наступил коммунизм, потому что всех буржуев физически уничтожили, – это сатира. В то же время он – серьёзное выражение простых людских чаяний, ожидания и поиска счастья. Коммунизм приобретает черты религиозной идеи, конца истории, вечного блаженства без нужды трудиться для пропитания, а только из любви к ближнему. Этот коммунизм существует в отдельном городе, невольно противопоставленном движению исторического процесса. Городе, сжавшемся поплотнее, чтобы жителям его было не так холодно, скучно и одиноко.

Во время чтения я постоянно отвлекался мыслями на что-то, написанное позднее: "Мерфи" Беккета, "Кровавый меридиан" Маккарти, Масодова. Про Платонова вспоминают не так часто, но сколько бы ни вспоминали, он всё равно останется недооценённым.

Даже и не знаю, что сказать...Странное дело. Когда я читала эту книгу в давние школьные годы, я была просто без ума от нее. Возможно, там дело было совсем в другом. Возможно, там играл нонконформизм. Или еще какие соображения. Но воспринималось это всё иначе.
Да, я понимаю. Новаторство, драматизм на грани фола, а то и трагедия. Но при этом своеобразный юмор. Такой издевательский юморок. Будто автор немного подтрунивает над читателем. А то и даже совсем не немного. А прямо-таки реально подтрунивает. Что уж там говорить! Он просто-таки издевается над читателем.

Во-первых, своим ооочень непростым языком. Думаю, не очень много найдется людей, добравшихся до конца произведения.

Во-вторых, крайне оригинальным сюжетом. А по сути, если так пораскинуть мозгами, сюжета как такового тут и вовсе нет. Да, тут есть занимательные герои повествования. Но что с ними происходит? Чем они занимаются? Я, кроме, пожалуй, крайне безумной девочки Настеньки больше никого и не припомню...

В-третьих, вот эта беспросветность. Книга настолько пропитана болью, безумством, разложением и трагизмом, что волосы на голове шевелятся...

И, знаете, это круто. Но раньше почему-то ощущения от книги были ярче. Возможно просто попала не в ту струю, не в то время. Тогда жаль. Тогда перечитаю еще раз обязательно.

Продолжаю свою традицию, в день памяти Андрея Платонова, публиковать рецензии на его произведения, которые всегда, чуточку больше, чем просто, рецензии.

Ночь. Фонарь за окном, в метели, похож на комету, приблизившуюся к земле.
Слышен ритмичный и словно бы бредящий при температуре, стук колёс поезда. Когда поезд «пролетает» над мостом, стук становится прозрачным и невесомым, смазанным, как строчка в любовном письме, размытой синевой от капнувшей слезы: мученица-строка — в синем нимбе слезы, словно сама природа слезы — небесна.
Когда поезд едет по мосту, кажется, душа летит в рай, вместе с моей постелью, даже моя постель чуточку опережает поезд: поезд словно бы оторвался от земли и мягко вошёл в голубую рожь неба, как бы сошедши с рельсов, словно с ума.

Гипертония стука колёс над мостом. Влюблённый поезд. Заблудившийся поезд Платонова..
Я еду к возлюбленной в Москву. Вместе с Платоновым. Рядом со мной — дробовик, и фотография смуглого ангела.

Только со стороны, это кажется безумием. Жизнь вообще кажется мрачным бредом, если на неё смотреть под углом некой чеширской недоговорённости.
В моей постели — сизый томик Платонова. В поезде я не еду, я — у себя дома, но я люблю перед сном включать запись колёсного бреда поезда: мне так легче засыпается. Мне кажется, что я еду к любимой в Москву.
Еду уже много лет. Словно она живёт где-то на Венере.

Я всё рассчитал: именно столько лет нужно, чтобы на поезде добраться до моего смуглого ангела, на Венеру.
Что только не сделаешь ради любимой? Вот она удивится и быть может.. обрадуется.

Что касается дробовика… он не настоящий. Нет, это тоже звучит несколько безумно, словно я еду с игрушечным дробовиком: я же не идиот..
Дробовика — нет. Я его выдумал. И он предназначен вовсе не для моей любимой.
Просто я прочитал несколько рецензий на рассказ Платонова, его современников, и несколько рецензий на ЛЛ, среди которых были и рецензии моих друзей.

Мне иногда кажется, что в будущем, люди изобретут новый вид для самоубийства эмпатов: Если бы чуткий человек увидел, как кто-то вонзает нож в картину Рафаэля, с ним могло бы случиться нечто подобное, что было со Стендалем, и названным в его честь синдромом, когда он упал в обморок от созерцания прекрасной картины в музее.
Только в данном случае, от насилия над красотой, чуткий человек мог бы умереть от разрыва сердца.

Это и правда удивительный феномен: современники Платонова, профессиональные критики, умудрились сесть в лужу и изнасиловать красоту, с той же «грацией», и почти в тех же словах, что и современные, обычные читатели.

Про глубинное понимание рассказа Платонова, я уже не говорю: почти не видел его, ни у современников Платонова, ни сейчас. Были милые и даже отличные тексты, но ни одного — сокровенного, даже у литературоведов (хотя я не читал их. Па-ра-докс. Просто как-то привык, что Платонов, даже в литературоведении, академически уродуется, хотя есть конечно и хорошие статьи о нём. Быть может, где–то в Японии, есть даже сокровенные статьи о нём. Просто я об этом не знаю. Знаю лишь, что в Японии, интересуются Платоновым. Быть может там чувствуют.. что Платонов в следующей жизни родится японцем?

Это вообще трагедия текстов Платонова: Набокова и Достоевского не умели толком читать при жизни, ибо они обогнали своё время. Сейчас научились, «в общем». Платонов - до сих пор не расшифрован, и для того, чтобы сойти в Ад и полыхающий, грустный Рай его творчества — нужен свой Вергилий.

P.s. после написания рецензии, все же пробежался по трём академическим статьям на данный рассказ. Как я и думал: статьи хорошие, но во многом фатальные в плане того, что я заранее знал, что там будет и какие  —  и как — темы будут развиваться. Глубинное понимание Платонова тронуто мельком и не сокровенно, но его мог бы коснуться и просто очень чуткий школьник).

Так что меня волновал лишь феномен искажения Прекрасного — тогда и сейчас.
Иногда, после того как я вижу, как уродуется понимание текстов Платонова, или Набокова, мне хочется полетать голым на метле над Москвой, как Маргарита, и побить окна «критикам».
Но моя метла сейчас у моего смуглого ангела. Да и зима на дворе. А вымышленный дробовик.. даже из него не хочется стрелять. Разве что в себя.

Я не знаю с чем это связано. Если говорить о прошлом, когда глумились над данным рассказом Платонова, в том числе Фадеев (кстати, милый друг Цветаевой, Павлик Антокольский, очень по доброму написал о рассказе) — то это «мораль партии». Я даже не про советскую власть. А всякая мораль, искажает и уродует жизнь и душу, деформируя её под себя. Значит есть некое вечное «уродство морали», своя «незримая партия», к которой мы часто бессознательно примыкаем.

У Ольги Берггольц, в её пронзительных мемуарах, есть в этом плане совершенно платоновский момент.
Я знаю людей, вполне образованных и чутких, любящих поэзию Ольги, но после того как они узнавали один аспект её любовной жизни — разочаровывались в ней, и даже  — открещивались от неё.

Господи… ощущение, что люди воспитывались на розовых единорогах. В таких случаях, мысленно представляешь себе  - Христа, или Достоевского, стоящих на облаке и с сочувствием понимания наблюдающих за трагедией Ольги, и как мрачный контраст с ними — те самые «всадники апокалипсиса морали и партии», которые в разные времена готовы распять и Цветаеву за её грехи, и Ольгу, и много кого ещё.
В аду блокадного Ленинграда, у Ольги Берггольц, её любимый муж Николай, измученный болезнью и недоеданием, фактически оказался инвалидом, прикованным к постели, смутно что соображавшем.

Так вышло, что Ольга, в заботе о нём и себе, истощила свой жизненный ресурс, и была близка к суициду.
Так вышло, что именно в этот момент, она встретила другого человека и под бомбёжками, она часто, как лунатик любви, уходила к нему, от постели мужа-инвалида.
Это был личный крестный путь Ольги. Порой душа и судьба в любви — мучительно раздваиваются, как дерево от удара молнии.
Ясно одно: если бы не новая любовь — Ольга бы умерла. Другое дело, что уже после войны, этот новый человек стал её мужем, а потом.. не пожелав нести с Ольгой крест её музы и жизни — ушёл к другой, разбив её сердце.
Главное, что он помог ей пережить — смерть: это было возвращение Ольги к жизни.

Ольга Берггольц однажды сказала, что единственно возможная мораль — это сделать так, чтобы твоему любимому человеку не было больно. Всё что мешает этому — мерзость и ложь.
Если бы героиня рассказа, повесилась, не вынеся бремени жизни, или умерла душой, её любимому было бы легче?
Наверно, в этом и состоит христианство жизни, что путь к Любви и богу, иногда проходит на по бетонированным дорожкам морали и сытого счастья, а — по «заросшей травкой, тропинке», (запах волос Марии, в рассказе). Нужно иногда свернуть с бетонированных дорожек — в травку, чтобы быть ближе к богу и к любви.

В случае сегодняшнего дня, думается, многие люди, даже образованные и чуткие, сталкиваются с этой деформацией восприятия прекрасного потому, что увлекаются чтением современной литературы.
Поясню. Современная литература не плоха сама по себе. Но в ней много градаций. Есть просто милая литература, вкусная, чудесная, есть откровенно плохая и… есть во всём этом потоке то, что портит вкус: сам этот огромный поток.
Если сомелье будет перед пробой дорогого вина, пить что-то посредственное, он испортит свой вкус.
Если это будет длится долго  — вкус нужно будет поправлять очень долго.
Трагедия современного читателя, что у него нет времени на «восстановление вкуса». Потому так часто уродуется восприятие подлинного искусства.
В идеале, конечно, если человек прочитывал бы два плохих романа, подряд, ему государство выдавало бы путёвку на Мальдивы. И давало бы хорошую книгу в дорогу.

Какое-то катастрофическое непонимание Платонова, и что забавнее всего — у рецензий, с хорошими оценками.
Я бы это сравнил с тем, как некоторые представители иных религий, читают Евангелие или соприкасаются с этой темой в искусстве: тотальное и почти детски-агрессивное непонимание самой природы Прекрасного и трагичного.
Одна рецензия друга, на данный рассказ Платонова, была хороша, пусть и не на глубинном уровне: просто и со вкусом.
Читал и нежно улыбался: хоть бы эту ноту, как в песне, выдержали до конца… и тут — бац, по уху мне, прилетает балалайкой.
В рецензии вдруг вылезло в описании важнейшего момента в рассказе, слово — «удовольствие».
В рассказе было другое слово, но сам факт, что его спутали — символичен и печален: это меняет весь смысл рассказа —на 180 град.

Свой дробовик я спрячу под кровать. Не хочу ни в кого стрелять. Хотя с удовольствием прицелился бы стрелой с лиловой присоской, в некоторых критиков в 46-м году, — в лоб, когда вышел рассказ: они буквально затравили Платонова, как Мастера, из романа Булгакова, и с этого момента Платонов, только начавший вновь печататься, после долгого перерыва (Сталин писал на его рукописях: мерзавец, сволочь!), только вернувшийся с фронта, с ранениями, больным человеком — погрузился в полярную ночь забвения, до конца жизни.

Писали, что Платонов лжёт в своём рассказе на героический образ русского солдата и возводит напраслину на образ женщины и советской семьи, обвиняли его даже в излишней «достоевщине» и христианском гуманизме, с её идеей всепрощения.

Рассказ и правда скандален по форме: солдат, вернувшийся с войны, по дороге к жене и детям… изменяет ей с одной молодой девушкой.
А когда приезжает, узнаёт с ужасом.. что и жена, тоже, изменила ему.
Но это лишь пенка сюжета. На этом уровне и Евангелие можно прочесть как новеллу Мопассана.

Платонова вообще преступно читать неподготовленным.
Так же преступно слушать музыку Дебюсси, на барабанах или на рояле, где-то в пиццерии, где никчёмная акустика и суета.

Скажу прямо: для соприкосновения с мирами Тарковского, Платонова, Набокова или Дебюсси — нужен свой Вергилий, иначе велика вероятность, что читатель просто изнасилует текст, а если не изнасилует, то соприкоснётся лишь с 10% красоты смысла.

Удивительно, но Платонов, часто создаёт свои шедевры, теми же красками и с той же механикой нравственного напряжения, с какой древние Пророки описывали свои таинственные видения божества и ангелов.
Например, данный рассказ Платонова, идентичен описанию Иезекиилем, «божества», состоящего из колец, вращающихся друг в друге, и на этих кольцах — глаза, и эти кольца живые  — суть ангелы, и ангелы эти, с лицами людей и зверей, и в своём движении, всё это — бог.

В записной книжке 41 года, Платонов сделал первый подступ к рассказу, но он очень отличался от Возвращения, но проливает свет на смысл.
В черновой версии, расклад был таков: боевая сестра милосердия, на фронте. Её муж — в тылу.
И другая пара: мужчина на фронте, а его жена в тылу, с детьми. И эти пары «сходятся» — Там, на войне, и тут, в мирной жизни.
А потом сестра милосердия возвращается домой.. к мужу.
То есть мы видим зеркальную ситуацию: женщина возвращается с фронта, а не наоборот — солдат.

Уже в самом начале рассказа, мы видим некие готические завитки сюжета, как на старинных храмах: Алексей Иванов «убывает» из воинской части — домой.
Стоит обратить внимание на умышленно докладной, мертвенный язык, словно слетевший из под пера некоего хтонического чиновника, который в пору войны, так часто уродовал жизнь и людские судьбы, отращивая свою «морду».
(У Платонова, как и у Набокова, нет ни одного случайного слова: убывает — инфернальное эхо «убивает», словно он чуточку умирает).

Солдат ждёт на вокзале, поезд, но он не приходит и Алексей возвращается в часть, ночевать. Это первое возвращение: по сути — к себе же. «В смерть». Есть мир войны, и мир жизни. Мир мёртвых и мир живых.
Его снова провожали друзья, с песнями. Но приехав снова на вокзал, поезда опять не было: ему было стыдно, снова возвращаться обратно в часть, чтобы его в третий раз провожали с песнями.

Адекватной иллюстрации к рассказу я не нашёл, но мне нравится это фото времён 2-й мировой.

И тут начинается важнейшая ариаднова ниточка темы евангельских цифр 2 и 3: их в рассказе очень много.
На вокзале, Алексей замечает, как возле будки стрелочника, сидит молоденькая девушка. Она там сидела и в первый день. Значит ночевала на вокзале. Образ шикарный, не менее шикарный чем у Эдгара По — Ворон в окне, когда гг тосковал об умершей любимой.

А тут — ангел, сидит возле будки стрелочника: словно от неё одной зависит его судьба и судьба многих людей, и даже… судьба Платонова.
Солдатик подсаживается к ней… и начинается русское инферно любви и жизни.

- А можно я вас поцелую.. чуть-чуть? Всё равно поезда ещё нет. Скучно (робко улыбается).
- Только потому, что поезд опаздывает?

Тут следует оговориться: в макрокосме Платонова, слово — скучно, это почти «трава» смерти. Сияние смерти из глубин самой жизни.
Скучно — почти что, страшно. Страшно жить. Словно две обнажённые и израненные души, встретились не на вокзале, а в неком лимбе после смерти.
Собственно, вокзал, идеальный символ тёмного течения реки жизни под лодкой Харона.

Платонов делит уже в начале рассказа, мир, на две части: мир живых, и мир мёртвых.
И эти миры — мучительно переплетаются, и толком не понятно, кто есть кто.
Те, кто прошёл войну (а Машенька на вокзале, прошла войну. Родное для Платонова имя — его жены. Оно сияет в рассказе, как образ Беатриче. Но если быть точнее.. образ у Машеньки в рассказе — почти евангельский. Она была сестрой для многих солдатиков, влюблённых в неё. Лётчиков. И если бы не чуткость Платонова, в описании этого, то читатель мог бы подумать, что девушка отдавалась солдатикам, жалея их. Она работала в столовой. Служила им… как в Кане Галилейской: Венчание не с Одним, но со всеми), тот словно бы сопричастен смерти, как в русских сказках, где можно жить и в смерти и в жизни.

Потому так важно соблюдение этого деления для читателя: мы же читаем не бульварный роман, не что-то чепуховое и милое, и не газету. Читатель должен прозревать в тексте таинственные движения символики и смыслов: кольцо в кольце, из видения Иезекииля.
Таким образом, мы видим, как бы два плана бытия: на первом, мужчина и женщина, чьи души изуродованы войной, как бы умерли, и им обоим страшно возвращаться в мир «живых». Словно они там будут чужими.
Это именно экзистенциальный страх воскресения.

Потому не удивительно, что в сиянии смерти, сближаются две израненных души: любовь между ними, точнее — блик любви, это лишь блик на витраже в храме, от восходящего солнца: это попытка вспомнить, что они ещё живы и что есть Любовь. Попытка вспомнить себя — через любовь.
На втором плане, который развернётся позже, мы увидим уже блики любви между женой Алексея и… двумя мужчинами.

Два дня ехал в поезде вместе с Марией, Алексей. Если бы он сошёл позже, доехав до дома, он бы сошёл на третий день. И это был бы евангельский мотив Воскресения (если бы рассказ издавался в раю, он бы так и назывался).
Но Алексей сходит на второй день, вместе с Машей. И живёт с ней два дня вместе.

Напомню, курсивом, что Христос воскрес именно на третий день. Нарочитое мельчишение двоек, словно несущихся окон в ночном поезде, это аллюзия на то, что душа солдата, ещё мертва и не воскресла. Она скитается в своём лимбе любви.
У Достоевского, в «Идиоте», есть пронзительная сцена с потрясённым князем Мышкиным, который описывает увиденную им картину Гольбейна — Мёртвый Христос в гробу.
Он говорит Рогожину, что от этой картины может пропасть вера.
Платонов словно бы продолжает мысль Достоевского, но идёт дальше, описывая… не до конца воскресшего, как бы мёртвого Христа, чуждого и себе и жизни и любви: от него как бы смердит.

Если бы мы смогли переместится в 4-е измерение, и перевернуть страничку рассказа, мы бы увидели вращение другого колеса в колесе.
И на этом уровне, Платонов погружает нас в эсхатологический смысл рассказа, ибо Мария на вокзале, уловила в запахе подсевшего к ней солдата — вино, пиво, табак, хлеб. И огонь. И слегка «отстранилась»
Т.е. мы видим как бы опалённый и изувеченный войной, лик причастия: Тела Христова.
На этом уровне вращения огненного кольца, образ Алексея — это образ Христа, его второго Пришествия, но изувеченного.
В своё время, Достоевский в Братьях Карамазовых изобразил трагедию второго пришествия и её ненужности для человечества и религии.

Платонов пошёл ещё дальше Достоевского. Он показал, что сами основы жизни, до того иррациональны и бесчеловечны, что дадут фору любому аду, и в этом аду, и Бог и Любовь, в частном пространстве войны, могут быть обезображены и изувечены до забвения, что словно бы утратят память о себе: бог, возвращающийся к людям… не помнит, что он — бог. Он не просто стал человеком, как в Евангелии, взяв на себя грехи людей. Он не вынес этой ноши крестной и грехи изувечили бога.
Платонов, на этом уровне «вращения огненного кольца», пишет мрачнейший апокриф Евангелия, в котором образы Отца и Сына Блудного — мучительно сливаются в одно, и грех и вина, равно лежат на всём: и на боге и на людях и на жизни, и лишь всем вместе, следуя тропой любви, можно выстрадать нужную тропку жизни, ведущую к Вечности.

Многие обратят внимание на то, как Алексей блаженно говорит о том, что волосы Маши на вокзале, пахнут осенней листвой, и что он никогда не забудет этот запах.
Но мало кто, нежно срифмует этот образ и как бы нечаянно оброненный Платоновым, в конце рассказа, образ, что её волосы пахли  заросшей тропинкой.
Это как раз та самая тропинка: путь к богу и себе, не через сытое счастье и уют, а через страдание и боль измены: чтобы выправить неправильно сросшуюся кость, нужно её заново сломать. Если человек изменил себе, или богу в себе — он должен в аду любви, пройти через ад измены.

Без понимания данных экзистенциальных бездн, чтение рассказа Платонова, похоже на слушание музыки Рахманинова на барабанах, или попытку изобразить иконописный кадр Тарковского — на пальцах.
Разумеется, образ Марии на вокзале, с её евангельской темой волос, это сияющий образ Марии Магдалины.
Путь Алексея -Христа к своей жене — Любови, к любви, это путь через «раскаявшуюся грешницу».

Апокрифический ден-брауновский мотив венчания Христа и Магдалины: и тема сиротства… ибо у неё будут дети.
Более того. Если мы заметим вращение «третьего огненного колеса», то мы увидим спиритуалистическое сближение образов Маши и Любови (жены солдата): они, суть, одно целое. Так что ноуменально, никакой измены не было: не может же муж, изменить жене, с её душой.. которую встретил на вокзале? Хотя сюжет интересный.

Хотите загадку? Знаете, сколько читателей, подметили, тончайший символизм Платонова, о том, что в начале рассказа, Машенька на вокзале сидела на чемоданчике, в скромном ватничке?
И почти в конце рассказа, жена Алексея обмолвилась, что она продала своё пальто, и сама ходит… в ватничке старом.
Близко к нулю, количество читателей, подметивших этот момент.

Через два дня, Алексей покидает Машу. И она со слезами провожает его поезд (быть может в её животике.. зародилась новая жизнь? Два чудесных ребёнка. Кто читал рассказ, тот поймёт весь космический трагизм данной символики, хотя Платонова и не говорит о том, что у Маши будут дети): поезд выполняет роль Харона, на реке Стикс.

Удивительно, но умничка Платонов, «добивает» этот образ, и мы встречаем в рассказе эховый силуэт Харона: солдат Харитон. Безногий.
Зеркальный, как и положено в аду, момент: его жена тоже, была с другим, пока он был на фронте.
Но есть один нюанс: она была тоже с солдатом. Инвалидом — без рук.
Т.е. мы видим снова эсхатологический бред жизни, как бы распятого Христа, но распятого не художественно и красиво, как полагается в религии и в искусстве: Платонов идёт до конца и описывает реальный ужас Распятия, когда Тело и душа Христа, как бы расчленены и развеяны, перемешаны в мире, с красотой и болью, грехом и любовью.

И этот несчастный калека-солдатик без рук, и Харитон без ног — всё это единый образ «распятого», и образ жены Харитона, выступает как новая Магдалина, которая в своём сердце собирает «Христа», его части.
Этим и потрясает рассказ: он словно бы свершается в 7 измерениях, и его герои как бы подвешены в невесомости и их мысли, судьбы, страдания, грехи и любови, проходят друг через друга, как огненные кольца: всё смешалось, в аду войны: отец перестал быть Отцом, муж — мужем, Бог — богом, жена - женой: Люба изменилась за время войны и красота её изувечилась так, что даже «нищий не попросит у неё милостыню». А сын Алексея, маленький ещё, перестал быть ребёнком: это какой-то инфернальный старичок, понявший всю боль мира: он ходит в перешитых одеждах отца.

Сына зовут — Пётр. На определённом уровне «вращения колец» — это символ религии.
У мальчика, война украла детство, и он принял на себя крестную ношу взрослости и отца — Бога.
Напрашивается мысль: если однажды религия, освободится от этой ноши и «одежд в заплатках», Отца — как дивно она просияет? Какой детской и ангельской улыбкой, не старческой и измученной.. безжизненной?

До слёз трогает момент, когда Алексей возвращается к жене, обнимает её.. а жена плачет. Маленькая дочка  — Настенька, по-детски, не понимая ничего, но видя, что мама плачет, словно ей больно — подходит к отцу, которого никогда не видела (образ Бога?) и по-детски отталкивает его, словно он причиняет маме - боль.

И снова Платонов вовлекает читателя в карусель евангельских мотивов: к приезду отца, жена готовит пирог с изюмом. Тесто.. поливает слезами: образ Пасхи.
Но вот что странно: первый обед за столом — молча. Щи кушают — молча, словно на поминках (тут снова, закадрово сливаются образы Маши на вокзале, работающей в столовой, и образ Любови, готовящей мужу).
Люба не знает, как сказать мужу о том, что пока его не было, у неё кое-кто.. был.
Дочка Настенька (к слову, Платонов изумительно играет смыслами, смешивая образы русских сказок и Евангелие), первая проговаривается: уносит дольку пирога… для Семёна.

Алексей с робкой улыбкой, спрашивает жену, кто такой Семён?
И тут всё выясняется. Но с изумительным символизмом Платонова.
Это добрый человек.. и несчастный. Фашисты убили у него всю семью, и жену и трёх дочек.
Порхают блики символов, словно мотыльки в раю: третья дочка была совсем взрослая.. невеста почти.
И тут внимательный читатель ловит такого «мотылька», когда жена Алексея, отвыкнув от мужа, и стыдясь его, как невеста смотрит на него: робко и застенчиво.

Но что интересно, этот образ Невесты (Христовой?), рифмуется с возрастом Машеньки на вокзале, и дочкой убитой, этого Семёна: словно бы он её дух встретил на вокзале: огненные колёса вращаются… очерчивая лик Божества.

Тонкий момент: дочка Настенька, пока отец и мать выясняют отношения, говоря на повышенных тонах о Семёне,  усаживается к окошку и надевает очки.. Семёна, штопая рукавички (тут тоже чистая гармония, ибо в конце рассказа мы увидим стигматы на руке Отца).
Надо ли говорить, что для читателя-лунатика, это более чем прозрачный символ?

В Евангелии, есть прелестная легенда о Симеоне, слепом, которому было пророчество, что он до тех пор не умрёт, пока не «узрит» Христа, его пришествие.
И тут начинается ад женщины.
Нужно ли было Любе, всё говорить мужу? Про Семёна? Если любишь по настоящему — то малейшее утаивание, это уже измена себе: влюблённые прорастают друг в друга, тьмой и светом.
Просто мы привыкли не к высшей любви, а — к браку и к отношениям. К мужскому и женскому, т.е. к всё тем же моральным аберрациям.

Семён сначала приходил не к Любе, а к её детям. Свои то погибли. Потом робко поцеловал её в щёчку: два раза.
Заметьте, зеркальность этих поцелуев: Алексея, на вокзале, с Машей, и тут.
Дальше поцелуев, «дело» не пошло. Но измученная войной и одиночеством, женщина, стала жить с Семёном. Почти как брат и сестра (и снова зеркальный отблик Машеньки, ставшей Сестричкой для солдат).
Но разве мораль это волнует? Как и толпу? Это почти идентичные чудовища: мораль и толпа. Им лишь бы.. распять. Они не могут мыслить дальше себя и заглянуть в изувеченное сердце женщины, в ад её одиночества и боли.

И вот тут случается кое-что страшное. Любу.. «несёт». Это почти кровотечение слов и судьбы. Она начинает говорить страшные вещи. Говорить, говорить, говорить.. Иной раз остановиться в таких вещах, всё равно что умереть.
Она зачем-то говорит о том.. что кроме Семёна, был ещё один мужчина. Вот с ним кое-что было.

Но опять же, даже в этом аду любви, не дошло до «главного».
Мне даже неудобно говорить о том, что многие читатели повели себя как Алексей: тотальное и грубое непонимание самой природы Любви и боли. Души изувеченной. Не понимание самой природы Женщины, как божественного начала!!
Но в случае с Алексеем, есть алиби — в пространстве рассказа, он как бы мёртв ещё.
Платонов делает то, что когда то сделала Цветаева в своей изумительной трагедии — Федра: исповедь женщины, словно исповедь самой души, на этой глупой земле, где люди рады распять всех и вся, с наслаждением...
Точнее — исповедь не столько Любы, сколько — самой Любви!

Как можно этого не понять, я не понимаю. Для чего тогда читать книги, смотреть картины в музее, фильмы.. если не понимается самого главное в искусстве и в любви? Просто ради того чтобы смотреть?
Люба говорит о том, что она безумно тосковала по Алексею, что она любит его всем сердцем.

Но в этой чёртовой жизни, есть словно бы полыхающие тёмные бездны, куда ввергается наша душа, и душа смертельно зябнет порой в жизни, без лучика тепла и Радости. (в начале рецензии я обмолвился о рецензии друга, хорошей, но в которой был чудовищный срыв, в смысле «голоса», в одном всего слове — «удовольствие» спутали с «радостью», что отсылает чуткого читателя к греческой, евангельской природе этого слова — Благая весть. Это как спутать слона с мотыльком. Хотя чем-то они похожи: крылья и уши..).

Понимаете что происходит? Люба говорит… проповедует своим разбитым вдребезги, сердцем, евангелие самой жизни. Евангелие от женщины, в котором так нуждается религия.
Она говорит о том, что порой, ради любви — нужно сойти в ад «нелюбви», чтобы сохранить свою душу умирающую, на той самой «тропинке, заросшей травкой», — так пахли волосы Машеньки (Магдалины).
Просто душа женщины умирала и потянулась.. к свету: к капельке света и нежности.

Даже измены не было. Просто сердце коснулось капельки света. (Платонов по сути описывает экзистенциальное благовещение: хотите спор? Пролистайте хоть 100 статей, и вы не найдёте нигде этой сокровенной темы в рассказе. Это к вопросу о трагизме тотального непонимания Платонова, до сих пор).

Самое страшное в этом не то, что многие читатели не поняли «распятого женского сердца», как Пётр, отрекшиеся от Христа, от этой вечной правды жизни.
Страшно то, что многие в жизни, предпочитают внутренне умереть и озябнуть сердцем, зато сохранить видимость жизни, нравственности.. но когда встретят Христа, или любовь, или Красоту, не важно, они соприкоснуться с ней нечто мёртвым в себе, и не узнают уже ни Христа, ни красоту, ни любовь.

Люба сохранила в себе Любовь, не умерла душой.
Уже написав рецензию, и листая свой чудесный лиловый томик с дневниками Платонова, я обнаружил интересную мысль, связанную с этим рассказом:
Я продам душу, я отдам тело… но дождусь тебя живой, а не мёртвой, чтобы любить тебя, душу, тело.
Для сохранения себя, — она изменяет — для сохранения любви к мужу. У неё уцелела бы бездушная душа..
Удивительно то, что строка как бы андрогинна: начата она словно бы от лица мужчины, а завершается от лица женщины.
Впрочем, как и в жизни…

Конец рассказа никого не оставит равнодушным. Словно Евангельский свет от взошедшего второго солнца, пронзает всё и вся: светом любви и прощения, выпрямляется изуродованное войной, пространство жизни и души, и каждый возвращается к своим истокам, находит себя и вспоминает, что значит  — Любовь.
Наверно, в этом и главный смысл рассказа: нельзя прийти ни к какому богу, высшей красоте, истине или любви.. не вернувшись к себе — подлинному. А подлинный человек, это и есть — Любовь.

В этом году я устроила себе один из самых жестких челленджей – заставила себя прочитать «Котлован». Произведение Платонова есть воплощенный апогей моей ненависти к школьной программе, где вместо хотя бы одного зарубежного пункта понатыкали всяких платоновых, от которых спустя десять лет все так же хочется пойти и убиться об стену. У меня на всю жизнь останется в памяти тот момент, когда за 10 минут до выхода в школу я силилась перемахнуть хотя бы через середину Платоновской мысли. Тогда не получилось, я плюнула и закинула книжку подальше. Чтобы найти ее в этом году, стряхнуть пыль, посчитать количество лет, разделяющих мою нынешнюю попытку от неудачной предыдущей, и снова нырнуть в мир «Котлована». Я полагала, что раз уж счет годков перемахнул через десятку, то всяко пора дать второй шанс школьным разочарованиям.

У, как же я ошибалась.
«Котлован» остался все таким же мерзким и тошнотворным. В школе нас наверняка пичкали им, дабы мы вкусили этот сладчайше извращенный язык («он сделал удар в его лицо» и прочее) и остроту того времени. Но от некоторых фраз уже было не отделаться простым фейспалмом, от них начинало мутить. Пускай Платонов сделал это специально, дабы подчеркнуть нелепостью всю иронию, но приятнее или проще читать такие абзацы не стало. Плоские персонажи все одинаковы, хотя кто-то мается от работы мысли, а кто-то от бездействия, но в итоге все они просто влачат существование. Картинка покрыта твердой коркой безысходности. Люди спят в гробах, думают о смерти, умирают. Они не развиваются, они топчутся на месте в ожидании смерти.

Какое-то время назад видела пару отзывов наших забугорных товарищей-читателей на «Котлован» (он же «The Foundation Pit»), где в книге разглядели черный юмор. Это ж каким непрошибаемым оптимизмом надо обладать, чтобы увидеть в этой безысходности хоть какой-то юмор. Я вот плакала, давилась текстом, мне хотелось, чтобы все уже перестали нести чушь и поскорее умерли. Вроде бы и тощенький он, «Котлован», а в итоге читаешь его неделями, время от времени зажмуриваясь и убегая из этого неприютного мира. Встретимся еще через десяток лет?

А еще после «Котлована» мне до жути захотелось почитать Айн Рэнд. Вот так, без каких-либо объективных причин.