Иногда я не мог подавить в себе жестокого тирана по отношению к брату. Тогда я больно бил его, а потом, глубоко раскаявшись, просил и получал от него прощение. Я прекрасно понимал, что моя жестокость к родному брату несправедлива, но представить себе не мог, против кого мне следовало тогда ее обратить. Особенно теперь, когда война кончилась и уже нет ненавистного врага, с которым нужно сражаться. Нет нигде, во всем мире.

Павший духом взрослый отказывается от участи безропотного труженика-крестьянина и начинает истошно вопить. Павший же духом ребенок молчит, точно полумертвый сверчок, валяющийся в грязи, которую вот-вот скует мороз…

Я должен стать профессиональным революционером. Я считаю, что, если не освободиться от всех соблазнов, которыми так богат мир, от всех преходящих стремлений, стать активной силой любого движения невозможно. Нужно отказаться от всего. Ненавидеть этот мир, этих людей. И тогда, я думаю, удастся прожить жизнь настоящего, как я понимаю, революционера.

...меня не покидало ощущение, будто черная птица дурного предчувствия впилась когтями мне под ложечку и замерла там.

Они выстраивались, повязав голову скрученным платком, на котором было нарисовано красное восходящее солнце, поднимали прощальную чашечку сакэ и готовились к последней, решающей атаке. И тогда к ним бежал командир отряда, чтобы сообщить об окончании войны. Такими были эти игры в войну.

Если меня убьют из-за угла,я восприму это как приятное путешествие в иной мир из ненавистной действительности и с благодарностью пожму окровавленную руку убийцы.

Тебе нечего стыдиться.Тебе нечего бояться.И нечего чувствовать себя опозоренным.Ты должен непоколебимо,как могучий зверь,унизив и растоптав этих сопляков,обратить свою речь через их грязные головы к морю,к сливающемуся с ним небу!Веди себя так,как вели себя владыки,когда ты был ребёнком,когда панически боялся враждебности всего мира,который был ограничен для тебя этой колонией.Не чувствуй себя под стать этим молокососам,ждущим твоего слова.

Лес говорил о лесе,поле говорило о поле-все посылали нам сигналы о своём существовании.

Её глаза-две раны,прорубленные топором.

Когда насилуют,больно?И,наверное,после этого больно уже всю жизнь.

А взрослым что-они легко сносят это медленно ползущее,бесконечное время.В этом искусство взрослых.Дети же,погружённые в топкое болото ожидания,волнуются,злятся,но в конце концов вынуждены подчиниться бесконечно долгому течению времени.

Разве любой урод только потому,что он человек,имеет право издеваться над зверем?

Кан больше не работал в оркестре.

• В тот миг, когда я понял, что перестал быть самим собой, мне стало стыдно самоутверждаться. А игра - это самоутверждение себя. Для человека, утратившего способность сопротивляться, играть - противное, низкое занятие, - сказал он.

Наш прекрасный край! Прекрасное небо! Мы идем сражаться и умирать. А потом нас размоют дожди и мы, смешавшись с грунтовыми водами, будем течь под землей и, вернувшись сюда и успокоившись у мощных жизнестойких корней деревьев и трав, будем вскармливать зеленое буйство. Я погибну в бою, как погибли на войне десятки тысяч молодых японских солдат. Нет, я не опоздал

— Бедненький. Бедненький мальчик. После смерти отца ты живешь в каком-то постоянном страхе. Учительница все говорит и говорит — это целый поток жалостливых слов, мягких, ласкающих душу слов. «Ошибаешься». Но я старательно, так старательно, что даже слезы на глаза навернулись, делаю вид, будто погружаюсь в эту тепловатую водичку сочувствия и ободрения.

— Если бы мы были цикадами, — смущенно говорит он тихим голосом.
— Мы же люди, — говорю я. — Если мы бы были цикадами, то цеплялись бы за эти корни и вылуплялись из кокона — ты об этом подумал? Мы люди. Людей зверски убивают и насилуют. Взрослые хоть сражаются и умирают на поле боя, а нас, безоружных, ни за что, ни про что зверски убивают. Только потому, что мы люди.

Я не герой, пробуждающий пыл людских сердец, и не душеприказчик опоздавшего поколения. Я такой же, как ты.

Чувство неустойчивости и ощущение вечных трудностей, чувство изнеможения, безотчетная злоба, надвигающаяся всеобщая депрессия духа, крадущийся в густой траве лев отчаяния и кровожадный дикарь, олицетворяющий тщету всех усилий, — вот с чем столкнулась наша молодежь в век всесилия мира и всеобщего благоденствия, вот мои враги, с которыми мне бороться.