Журнал "Иностранная литература" № 1, январь 2008

Когда мы впервые с ним (прим. Шерлок Холмс) встречаемся в "Этюде в багровых тонах", он заявляет о своем презрении к Солнечной системе - стоит ли после этого удивляться его безразличию к тонкостям английского законодательства? Так, мы узнаем, что Джефферсон Хоуп "предстал перед магистратом в течение недели". В "Человеке с рассеченной губой" полиция на Боу-стрит “замяла дело” - надо думать, оно вообще не дошло до магистрата. А заключительная сцена «Знака четырех» и вовсе напоминает рождественскую сказку Диккенса. Джонатан Смолл сидит с нашими двумя друзьями и охраняющим его офицером в хорошо знакомой нам квартире на Бейкер-стрит, и, устроившись в уютном кресле, держа в руке стакан спиртного, он не без приятности целый час живописует историю своих преступлений. Более того, в конце концов доктору Ватсону дозволяется унести с собой вещественное доказательство - ларец с драгоценностями, в котором якобы лежат великие сокровища. Он везет его в кэбе в дом своей невесты и в ее присутствии взламывает ларец кочергой!

Непонятливому критику

С этим смириться, наверное, следует:
Глупость людская предела не ведает.
Бедный мой критик! Меня он корит
Фразой надменной, что Холмс говорит:
Будто Дюпен, мол, созданье Эдгарово,
В сыске — приверженец метода старого.
Или впервые ты слышишь, приятель,
Что не тождествен созданью создатель?
Тысячу раз похвалы вдохновенные
Мистеру По расточал и Дюпену я,
Ибо и впрямь мы с героем моим
Многим обязаны этим двоим.
Холмса же вечное высокомерие —
Это уж вовсе иная материя.
В книгах такое бывает порой:
Автор серьезен — смеется герой.
Уразумей же, уняв раздражение:
Кукла моя — не мое отражение!

пер. Даниила Дубшина

Конан Дойл вновь пришел к мысли, что Холмсу пора расстаться с жизнью. Он уже не раз писал матери: “Я не могу слышать его имя”.

Он обсуждал это с друзьями и коллегами-​писателями — все его отговаривали. “Мы сидели у моря в Олдебруке, и вдруг он решил убить Шерлока Холмса, — писал Джеймс Барри. Нет, не ”вдруг“ — Дойл давно это задумал. Оставалось лишь выбрать достаточно впечатляющий способ. ”Такая личность не может умереть от булавочного укола или от гриппа, — объяснял Конан Дойл журналисту и художнику Фредерику Вильерсу. — Это должна быть насильственная и героическая смерть".

Вернулся Холмс очень поздно. Жили мы в двуспальном номере (это было лучшее, что могла предоставить нам деревенская гостиница), поэтому, когда он вошел, я проснулся и сонным голосом пробормотал:

— Ну что, Холмс, что-нибудь выяснили?

Он какое-то время молча постоял рядом с моей кроватью, держа в руке свечу, потом его высокая худая фигура склонилась ко мне.

— Скажите, Ватсон, – вполголоса произнес он, – вы не боитесь спать в одной комнате с сумасшедшим? С человеком, страдающим размягчением мозга, идиотом, полностью утратившим способность понимать, что происходит вокруг?

— Н-нет, ни капли, – изумленно прошептал я в ответ.

— Тогда все хорошо, – сказал он, и больше в ту ночь не было произнесено ни слова.