- "Квеста маледетта, - поет Йодина, обращаясь к Пикадилло и выражая этими словами всю боль своего расставания с ним. - Квеста маледетта порта си блокккккка, си блокка сомунке ло фаччччч-чо!..."
[...]

• Кстати, а о чем я вообще пела?
• Как, ты и этого не знаешь?
• Понятия не имею.

• Я не очень хорошо знаю язык, но, думаю, что это звучало примерно так:

Агнесса сморгнула.

• И это все?
• Ага.

Жареная баранина с клецками.

На этот раз хрип издала изголодавшаяся глотка Генри Лежебокса, прятавшаяся за личиной сеньора Базилики.

— И блины с маслом тоже удались на славу, продолжала нянюшка.

Бадья, озадаченный, огляделся.

— Здесь что, где-то поблизости собака? Что это за звуки? — спросил он.

— Сказать по правде, лично я против того, чтобы потакать певцам, пусть даже известным и знаменитым, — заявила матушка Ветровоск. — Что за вычурная еда! Никогда о такой не слышала! Почему бы не дать ему самой обычной баранины? Пусть ест то, что едим все мы!

Шоколадный Восторг С Особым Кремом-Секретом пошел на ура и таял на глазах.

- Еще, господин Зальцелла? - любезно предложил Бадья. - Первый класс, а? Я должен поздравить госпожу Скобу.

- Следует заметить, блюдо не лишено некоторой пикантности, - заметил главный режиссер. - Вам добавить, сеньор Базилика?

- Мммф.

- Госпожа Эсмеральда?

- Не откажусь, - матушка передала свою тарелку.

- Здесь определенно есть корица, - заметил переводчик. Рот его обрамляла коричневая каемка.

- Да, и, пожалуй, немного муската, - согласился Бадья.

- А я думал... это кардамон? - поднял бровь Зальцелла.

- Нежное и в то же самое время острое, - взгляд Бадьи слегка затуманился. - И забавным образом... согревающее.

Перестав жевать, матушка бросила подозрительный взгляд на тарелку. Потом понюхала ложку.

- Мне это, э-э... только кажется или блюдо и вправду горячит? - спросил Бадья.

Зальцелла вцепился в подлокотники. На лбу у него заблестели бисеринки пота.

- А не открыть ли нам окно? - проговорил он. - Я чувствую себя немного... странно.

– Сколько это будет? – спросила она. Портной тупо уставился на кошелек.
– Боюсь, мы сможем исполнить заказ не раньше следующей среды, – ответил он.
Нянюшка вздохнула. Однако она уже почти освоила один из самых фундаментальных законов физики. Время равняется деньгам. Следовательно, деньги равняются времени.
– А я вроде как надеялась получить все это немного быстрее, – заметила она, демонстративно то вздергивая кошель, то опуская его.
Кошель издавал приятные звоны. Портной посмотрел на нянюшку вдоль носа.
– Мы мастера своего дела, госпожа. Однако работа большая, сколько у нас есть времени?
– Как насчет десяти минут?
Двенадцать минут спустя она покинула магазин с большим пакетом под мышкой, шляпной картонкой в другой руке и тростью слоновой кости в зубах.

Агнесса смотрела на него невидящим взглядом.
Был человек – и нет человека. А люди первым делом думают о том, сколько теперь будет проблем и как бы его побыстрее заменить.
Шоу должно продолжаться. Все это говорят. Здесь эту фразу повторяют на каждом шагу. Частенько с улыбкой, но за маской улыбки таится серьезность. При этом никто не уточняет, почему оно должно продолжаться. Но вчера, когда хористы возмущались и требовали денег, все знали, что они все равно не откажутся петь. Это была не более чем игра.
Шоу продолжалось. Она слышала множество историй на эту тему. К примеру, о шоу, продолжавшемся во время пожара, когда ревущее пламя испепелило полгорода, когда на город словно бы из ниоткуда свалился дракон, когда Анк-Морпорк сотрясали кровавые уличные беспорядки. Рухнули декорации? Шоу продолжается. Скончался ведущий тенор? Обратись к зрителям: может, найдется среди них студент консерватории, который знает партию, и дай ему Великий Шанс – паренек с радостью за него ухватится, а предшественник пускай себе стынет за кулисами. Но почему? В конце концов, это ведь не более чем представление. В нем нет ничего такого важного. И все же… шоу продолжается. Все принимают это как данность и даже не задумываются над истинностью или ложностью высказывания. Как будто в головах у людей сплошной туман.

Мадам Зарински держалась так, как держатся люди ее класса и воспитания. Ей с детства внушили определенный взгляд на мир. Когда мир не согласовывался с ее представлениями, она немного сопротивлялась, но потом, подобно гироскопу, в конце концов восстанавливала равновесие и продолжала вращаться так, будто ничего не произошло. Если бы цивилизации пришел конец и людям ничего больше не осталось, кроме как питаться тараканами, мадам Зарински по-прежнему пользовалась бы салфеткой и смотрела свысока на тех, кто ел тараканов с ножа.