Цитаты из книги В сердце моем

Решившись добиться счастья, человек неизбежно приходит к пониманию, что это счастье возможно лишь тогда, когда делишь его с другими.

Нет в мире двух людей, которые пришли бы к какому- нибудь решению одинаковыми путями. И, обращая к человеку слова сочувствия, протягивая руку помощи в тяжелый для него момент, нельзя упускать из виду, что у каждого за плечами свой неповторимый путь к решению общей проблемы - иначе ваша помощь не будет иметь никакой ценности. В каждом отдельном случае внимания требует не сама проблема, а путь к ней.

Где нет надежды - нет места и страху.

Никакая полиция не может вечно перегонять людей с места на место. Когда-то «хобо» должен где-то приткнуться. На станциях в Квинсленде висит плакат: «Пользуйтесь железнодорожным транспортом; вы владеете им». Я сказал одному фараону: «Ведь я же хозяин этого поезда. Вон видишь, это ваши власти говорят». А он говорит: «Заткнись, босяк! Я тебе покажу, как со мной шутки шутить». И засадил меня на семь суток за непристойные слова и сопротивление при аресте.

— Это что — постоянная ваша работа? — спросил я. — Да. Больше я ничего не делаю — хожу с фабрики на фабрику и ликвидирую. Никогда мои дела не шли так хорошо, как сейчас. — Вам, наверно, приходится видеть много человеческого горя, — сказал я, заметив его снисходительное отношение к рабочим. — Нет, — ответил ликвидатор. — Ничего я не вижу. Понимаете ли наступает время, когда тебе уже на все наплевать.

— Почему же она его не бросит? — не выдержал я. — Вы — не сорокапятилетняя женщина, у которой ничего в жизни не осталось, — ответила Джин, глядя на меня с высоты своего жизненного опыта. Вам этого все равно не понять.

— Новая война — вот что нам нужно, — как-то сказал он. — Тогда денег было бы хоть завались. И мы ее дождемся. Мне казалось невероятным, что существуют люди, готовые радоваться войне; я ее ненавидел. Мысль о богатстве, построенном на страданиях и смерти, вызывала во мне отвращение.

Талант писателя не расцветет от того, что он постигнет правила расстановки слов, принятые в его время; нет, для того, чтобы научиться писать, он должен разделить с людьми все тяготы, до конца прочувствовать их. Только тогда он познает жизнь и сможет стать глашатаем правды. Писать — значит понимать жизнь и уметь находить верные слова для выражения своих мыслей. Это умение приходит с жизненным опытом, а вовсе не достигается тренировкой в сочинении образцово правильных фраз.

Человека со сложением атлета никогда не смущают физические недостатки в других. Он чересчур далек от всех неприятностей и бед, которые выпадают на долю калеки, чтобы думать, будто нечто подобное может случиться и с ним. Только мнительным людям, воображающим у себя десятки всяких недугов, неприятно соседство калеки.

Сейчас все это кажется ужасно глупым, но тогда было совсем по-другому. Я стал ей говорить, а сам весь дрожал, честное слово. Говорил, конечно, бестолково, ни складу, ни ладу, но клянусь тебе, я говорил от души. Я чуть не выл от восторга. Кончил говорить и глянул на нее — мне казалось, что у нее на глазах выступят слезы, что она сейчас склонится ко мне, обнимет меня, и мы прижмемся друг к другу. А она смотрелась в зеркало, улыбалась и приглаживала волосы. Меня словно ушатом холодной воды окатили.

В одном сборнике цитат я прочитал: «Когда мысль захватывает, говорить о грамматике — кощунство». Эти слова придали мне бодрости. Но я понял, что для того чтобы отступать от правил, надо сначала их твердо усвоить.

Я старался избавиться от чувства обособленности, от ощущения своей немощи. Я сознавал, что общество ставило меня на более низкую ступень, чем остальных, и делал все, чтобы побороть в себе готовность примириться с этим жалким положением. Я должен был доказать, — доказать не другим, а самому себе, — что девушки могут благосклонно принимать мои ухаживания. С проблемой такого рода сталкиваются все мужчины, но для калеки она особенно трудна и мучительна.

Я хотел писать книги, полные значения. И знал, что это невозможно, пока меня обременяет груз неверия в себя, сознание своей неполноценности, чувство, что я не такой, как все. Раствориться среди людей, слиться с ними вот цель, которую я поставил перед собой.

Мне был указан верный путь. Я должен был доказать самому себе, что могу быть любимым. И не беда, если я забреду по дороге на тропу, на которую с неодобрением посматривают почтенные рабы условностей. Разрешить мою проблему мог только я сам. Ни одному человеку в мире не приходилось решать точно такую проблему, при точно таких обстоятельствах. Решение могло быть неправильным для всех, но правильным для меня.

Чего я хотел от жизни? Я хотел быть любимым. Я хотел быть человеком среди людей, идти бок о бок с ними, чувствовать себя равным им, испытывать те же радости и горести, что они, — я хотел жить как они, любить как они, работать как они. Я хотел, чтобы во мне видели обыкновенного человека, пользующегося всеми правами здоровых людей, а не калеку, которому постоянно дают понять, что он неполноценен.

Людям с явными недостатками приходилось трудней, чем тем, чьи недостатки были скрыты. Поврежденный разум встречался не реже, чем поврежденное тело, но в первом случае свой недостаток можно было скрыть, тогда как во втором он был очевиден для всех.

Чтобы обрести радость жизни, люди должны учиться побеждать свои слабости.