Отверженные. В двух томах. Том 2

Друзья мои! Это старая история, но она вечно нова.

Недостаточно быть счастливым, надо быть в мире с самим собой.

Тот человек был сродни ночи, ночи одушевленной и страшной. Как отважиться углубиться в нее? Нет ничего ужаснее, чем допрашивать тьму. Кто знает, что она ответит? Заря могла стать омраченной навеки.

"... пошлость - это состарившийся Нарцисс... "

Его рассудок, более зрелый, чем прежде, но и более смятенный, возмущался. Все, что случилось с ним, казалось ему бессмысленным; всё, что окружало его, казалось неправдоподобным. Он говорил себе: "Это сон". Он глядел на надсмотрщика, стоявшего в нескольких шагах от него: надсмотрщик казался ему привидением; и вдруг это привидение ударяло его палкой.

«Он сам принял форму моего тела, нигде не жмет, прилегает к моей нескладной фигуре, снисходительно относится к моим движениям; я его чувствую только потому, что мне в нем тепло. Старое платье – что старые друзья.»

Единственный предмет, сохраненный им, кроме самой необходимой мебели, был его стекленный книжный шкаф.

Глаза старика оживлялись, останавливаясь на его любимых книгах, и он улыбался.

облака занимали его, пожалуй, не менее житейских дел.

Он говорил всегда тихо, ходил опустив голову и потупя взор, улыбался смущенно, одевался плохо, казался неуклюжим, краснел по всякому поводу, был до крайности застенчив и при всем том неустрашимо храбр.

Не желая снимать траура, Мариус облекался в темноту ночи.

Но у него прекрасные глаза - потому что он умен.

Он вступил в тот период жизни, когда ум мыслящего человека почти в равной мере глубок и наивен.

Единственная социальная опасность-это Мрак.

Живоглот, напоминавший своим сложением эту скульптуру, мог бы укрощать чудовищ; он нашел, что проще стать одним из них.

Красота ваша не в моем вкусе, сударыня.

Он не очень хорошо понимал, что такое женская красота, но инстинкт говорил ему, что это нечто страшное.

Но разве в меньшей степени болен человек оттого, что не ведает названия своей болезни?

О простота старцев! О мудрость детей!