Иосиф и его братья

(Из доклада Манна) ...на передний план выходит интерес к типичному, вечно человеческому, вечно повторяющемуся, вневременному, короче говоря — к области мифического. Ведь в типичном всегда есть много мифического, мифического в том смысле, что типичное, как и всякий миф, — это изначальный образец, изначальная форма жизни, вневременная схема, издревле заданная формула, в которую укладывается осознающая себя жизнь, смутно стремящаяся вновь обрести некогда предначертанные ей приметы.

...как радуется человек самой возможности выбрать зло, как упивается он своей свободой выбора, как любит играть с огнем. Он играет с ним не то из самоуверенной храбрости, дерзающей схватить этого быка за рога, не то из легкомыслия и ради тайного удовольствия, — кто разберет!

Жить соответственно своей молчаливой догадке или даже убежденности, что бог назначил тебе какую-то неповторимую долю, — это не своекорыстная пронырливость, и честолюбием это тоже нельзя назвать; ибо если честолюбие относится к богу, оно заслуживает более почтительного названия.

Истории возникают не сразу, они происходят последовательно, у них есть свои этапы развития, и было бы совсем неверно называть их сплошь печальными только потому, что у них печальный конец.

Самый жестокий страх страшащегося — это легкомыслие тех, о ком он печется.

Не надо находить затруднения там, где их нет… /«Иосиф-кормилец»/

Больнее всего нас уязвляют обвиненья, которые хоть и вздорны, но не совсем…

/«Былое Иакова/

Она есть беспомощная вера, ибо всякая вера беспомощна и сильна от беспомощности.

Умереть – это значит, конечно, утратить время и выйти из времени, но это значит обрести взамен вечность и вездесущность, то есть действительно жизнь.

вина родит ум - и, пожалуй, наоборот: где нет ума, там нет и вины.

Ибо жизнь во плоти никогда не бывает сплошным блаженством, она противоречива и отчасти неприятна, и когда счастье становится физической жизнью, то вместе с ним становится ею душа, его дожидавшаяся; и теперь она ужи не что иное, как тело с напоенными маслом порами, от которого и зависит ныне это когда-то далекое и блаженное счастье.

В мои годы природа, видно, уравнивается. У женщин появляются бороды, а у мужчин груди.

...ибо что толку в мудрости, если она даже от гордыни не защищает?

В том и состоит часть сферической тайны, что благодаря вращению шара цельность и однообразие характера уживаются с изменением характерной роли.

У тайны этой нет времени; но форма вневременности — это Вот Сейчас и Вот Здесь.

Но, по-видимому, надежда лучше всего приживается там, где для нее совсем нет места. /«Иосиф-кормилец»/