Дневник

В чтении чужих дневников, есть что-то мистическое: уж слишком пугающе-подробная в них, кардиограмма жизни, души.
Вам никогда не было страшно, на спектакле по Шекспиру, Платонову?
Вот так сидишь в сумерках театра, крестишься.. цветком розы.
Нет, ты в этот момент — очень даже трезв. Просто забыл, что роза — в руке (для прекрасного смуглого ангела, актрисы, с изумительными глазами, чуточку разного цвета — крыла ласточки).
Но почему же ты крестишься, да ещё и в театре?
Всё просто: актёры, так восхитительно играют, декорации, так изумительно похожи на Верону 14 века, актёры так похожи… и чувства в моей груди, в которой сердце разрывается от боли разлуки с любимой..
Мне кажется, что вот сейчас, сейчас, на сцене тихо вспыхнет сиреневый свет, зашелестит лунная, лиственная ночь, и откроется портал.. в Верону 14 века, и реальная Джульетта, перед тем как умереть.. вскрикнет, увидев и меня, и вас, дорогие читатели моей рецензии: Джульетта перекрестится кинжалом.. и упадёт в обморок.
Всё сойдётся, словно парад планет, по улыбчивым, чеширским законам квантовой физики, для которой нет прошлого и будущего, и сама ткань действительности — намокает вечностью, как бинт — кровью.

Читая дневники Блока, мне казалось, что я вот-вот услышу за вечерним окном, звуки копыт по мостовой.
Несказанную зарю увижу в окне над морозным Исакием, хотя я живу далеко от Питера.
Откроется дверь и ко мне в спальню войдёт… Гумилёв, и, испуганным голосом, скажет: Саша.. что с тобой? Ты весь бледный.
И я, теряя сознание, бледным, оступающимся голосом прошепчу: Коля.. милый, ты — жив? Тебя не расстреляли?
И, уже из покачнувшегося сияния, которым намокли стены спальни, как бинты снега — весенними пятнами зелёнки, я услышу смуглый голос Гумилёва: Саша.. ты опять, пил? Не пей больше, Саша.

Вы когда-нибудь задумывались, кем были бы русские писатели, если бы они были героями сказок?

Лермонтов — Гадкий утёнок (Демонёнок).
Гумилёв — Стойкий оловянный солдатик.
Цветаева — Русалочка.
Есенин — Иванушка, из «Конька-горбунка».
Блок… Кай, из сказки Снежная королева.

У Блока, было одно тайное пристрастие: он любил вырезать из газет, картинки или интересные строчки происшествий, и.. часами сидеть на полу, вклеивая их в свой синий журнальчик, словно.. Кай, из осколков разбитого зеркала, собирающий слово — Вечность.
Но получались другие слова: Ад, любовь.. ад любви.. страшный мир, любить страшно. Мышонок..
Иной раз, мысли Блока в дневнике, похожи на поток сознания Анны Карениной, незадолго до гибели, вот только.. у Анны, этот поток длился 2 страницы, у Блока — 10 лет.

Иной раз казалось, инопланетяне пролетают в сияющем шаре мимо Земли, сквозь — землю, и, как вспышка событий, на световой скорости, жизнь распадается на атомы-звёзды, биение сердца..
Это — взгляд ангелов, на жизнь: событие, равно человеку, а былинка — звезде: несказанный алый закат над Невой.. страшная девочка на улице.. заходил прелестный мальчик с голубыми глазами — Есенин.. дворники мучают раненую крысу… как мне её жалко! Она бежит, хромая, и прячет мордочку, словно душу свою израненную, в звёзды — в снег..
Страшный и прекрасны мир..
Все эти события умещаются на ладони одной страницы.
Чувствуешь… себя, ангелом. И чуточку даже стыдишься красного вина в своей левой руке.

Пришла в голову одна интересная мысль.
Не одна — с кузнецом, как в фильме. Шутка.
Помните стих Блока — Ночь, улица, фонарь, аптека?
В какой-то момент чтения дневника, мне подумалось: эти 400 стр  — гениальные комментарии к этому стиху, в той же мере, как наша тысячелетняя душа, быть может, является лишь грустными комментарием к нашему влюблённому сердцу..
Так бабочки мерцают возле заикающегося и словно бы напуганного чем-то, фонаря в тёмном парке..

Начало дневником, быть может, самое идеальное, из всех дневников писателей: раздвоился..
И дальше, Блок описывает, как он словно бы живёт в двух мирах, и, что, забавно было бы, если бы он убил себя — мысленного, лежащего сейчас на травке, и ему бы ничего за это не было.
Вы когда-нибудь задумывались над тем, сколько раз за жизнь, мы убиваем себя?
Сколько раз умираем в любви и.. сколько раз, — воскресаем?
Самые любопытные души, самые наивные и нежные, с грустью догадываются, сверяя числа: воскресаем мы, иногда, меньше, нежели умираем.
Но это — тайна. Тссс!
Я даже думаю, что роман Набокова — Отчаяние, вышел из первой строки Дневника Блока, как раненая Афродита — из морской пены, в нефтяном загрязнении (неужели художники ещё не додумались до этого образа?).
Во мне спит художник. Страшно подумать.. с кем он, спит.

Мне даже грустно подумалось: а может.. весь дневник, написан — умершим Блоком?
Блок — умер, там, на весенней солнечной полянке, и так и не понял этого.
Так иногда бывает: мы умираем в любви, или в душе.. и не замечаем этого, и живём по привычке, живём — нечаянно, как сказал бы Платонов: родной и самый близкий брат по музе — Блоку (сестрёнку Цветаеву, мы оставляем за кадром).
Как и Блок, Платонов тоже жил, в прекрасном и страшном мире, он знал эту мучительную тайну мира, как и Блок: если жить только в прекрасном мире — это ложь, и чувства к богу будут лживыми, и к искусству и к людям.
Если жить только в страшном мире — это такая же ложь и богохульство.
Нужно — мучительно раздвоиться, словно в любви, где самый страшный грех — любить, лишь как человек,изуродованный моралью, страхами, сомнениями — «человеческим».

Дневник начинается в 1901 г.
Совсем ещё молодой Блок, словно Фауст, зарывает своё сердце, в скучнейшие и умнейшие талмуды философии и мистики (боже.. сейчас смешно вспоминать, как  я, в юности, читал немецкого мистика 16 века — Якоба Бёме, с дореволюционными «ятями», нежно боролся с Гегелем, голышом кувыркаясь в крапиве вдохновения, и спал вместе с Кантом, мечтая о моём смуглом ангеле, которого я тогда ещё даже не знал. Да, я тогда ещё не знал, что одна ночью в муке любви, при чуткой и обнажённой мысли, может заменить собрание сочинений Платона Шопенгауэра).
Ах, кто из нас, в юности, не зарывал своё сердце, в прелестную чепуху? А жизнь меж тем, проходила мимо.. как очаровательная незнакомка, улыбающаяся вам, свои ласточковым взглядом.

Читателю предстоит выдержать эстетическую муку: 40 стр. религиозно-мистического очаровательного бреда, и вдруг.. тихий свет прольётся о страниц: так Данте, покинув чистилище, увидел ласково засиневшие верхушки сосен.
Блок описывает свою встречу с Любовью Менделеевой — дочкой учёного.
Эта так мило: Менделееву снилась его таблица, а Блоку.. дочка Менделеева.
Ну а мне снится каждую ночь.. ну да, вы догадались: мой смуглый ангел. (если бы Блок в дневнике написал, что ему приснился таинственный смуглый ангел из Москвы 21 века, я бы не удивился, и почти не ревновал бы, а просто нежно поцеловал страничку дневника: потому что смуглый ангел — чудо этого мира).

Боже! Блок просто описывает, как ждёт её на морозной улочке в сумерках, ловит сердцем, малейшее её движение (он видел её через дворик, она заканчивала домашние дела), её шапочка сизая, румянец на щёчках, и самые её шаги по снегу, к нему… словно цветы движений, тёплой акацией, упали на его сердце (Блок, милый.. я своими красками опишу, позволишь? Просто.. вспомнилась самая прекрасная женщина на земле — смуглый ангел), и во всём этом, словно бы больше мистики и бога, чем во всех скучных и «умных» книгах.

Блок хотел покончить с собой от любви, и носил с собой предсмертную записку.
С этой запиской он и объяснился с Любой, в любви.
С этой запиской, они поднялись на храм, и Любовь с улыбкой спросила: жутко, наверное, отсюда броситься вниз (она ничего не знала про записку, не знала, как порой может мучиться сердце мужчины).
Ах, будучи наделены бессмертной душой, мы порой восхитительно не понимаем, нежно путаем  — влюблённость и самоубийство!
По сути, самоубийство, это такая же таинственная вещь, как слёзы, и большинство людей, действительно не понимают, небесную тайну самоубийства… как и слёз.

На этом месте, дневник обрывается и возобновляется только через 10 лет
Словно ровно столько, два ангела, сорвавшись вниз, с храма, летели вниз.
Это что-то удивительное, в своей трагичности: молодой Блок, буквально обожествлял Любу Менделееву, считал её, чуть ли воплощением новой Мадонны.
Он преклонялся в её образе, перед Вечной женственностью, и называл свою душу — женственной.
Кажется, что с такими порывами и размахом любви, молодую пару ожидает — счастье, это будут новые Петрарка и Лаура, — наконец то, повенчавшиеся.
Но что же мы видим, спустя 10 лет?
Ад..

Мы видим совершенно убитого жизнью — Блока.
Он разуверился во всём. Это какое-то новое и мрачное воплощение Эдгара По, познавшего тайну мира и.. женщины.
В сердце Блока — застрял яркий осколочек зеркала, как у Кая.
Душа Блока — расколота. Он уже не преклоняется слепо пред женщинами, а.. часто, брезгливо смотрит на них, и так же брезгливо смотрит и на свою женственную душу (Троянский конь! Кобыла..).
И всё же, где то там, в глубинах его тёмной и измученной души, светит небесная правда о мире и женщине.
Запись в дневнике: Я боюсь — людей.
И далее, гениальная, по своей мрачности, мысль, которую словно бы разовьёт в своей апокалиптической прозе — Андрей Платонов: Смешение человеческой природы.. с неизвестными и низкими формами.
Это Блок пригляделся у вечернего, лунного окошка, к лицу горничной.

Читая дневник Блока, не покидает ощущение, что ты держишь в руках, — древнюю лампу, в которой живёт — Джинн.
Ты читаешь дневник таинственного и тысячелетнего существа, который, по недоразумению (может.. женщина загадала?), однажды пробудился в изувеченном теле Саши Блока, гораздо более тесном и душном — нежели, лампа, и это таинственное существо, мучается, днями и ночами.
Это таинственное существо — непробудно пьёт, шатается ночами, по не менее таинственным проституткам, а когда возвращается домой и снимает своё тёмное пальто, словно озябшие и намокшие крылья, с умилением смотрит на спящую в постели — Любу.

Словно маленький и пленный дух, она живёт в лиловой лампе его влюблённой спальни.
Ах, кто из мужчин не вёл задушевные разговоры со смуглой ладошкой женщины, пока она спит, или с её милым сном? (женщины же так тоже делают?).
Боже.. так на исповеди не исповедуются, как мужчины порой.. на заре, перед смуглой ладошкой спящей женщины.
Блок не исповедовался «ладошке», но исповедовался — дневнику, пока любимая спала (иногда это одно и то же: Прости, родная, что так всё вышло.
Тебе, наверное, очень скучно со мной. Я тебе.. уже ничего не могу дать.

И через пару страничек, после того, как съездил с женой в театр, словно.. отбывая каторгу, запись в дневнике: Мёртвый я, что ли?
А это же.. прекрасно. В смысле, подвига сердца.
Сколько мёртвых людей бродят по миру, улыбаются чему-то, читают что то, кушают, а в душе — сияющая пустота, и беспричинные слёзы по ночам, и.. страх признаться, что ты — умер.
Может, в детстве ещё, может, в юности или уже во взрослой жизни.. в любви.
Блок это признал. Смело..
Может, ввести новый термин, что-то вроде  — Me Too? Т.е. — Я тоже умер..
Дорогие читатели (свет софитов, на сцене рецензии стою я, чуточку пьяный, в синем бежевом пиджаке и галстуке на голое тело; в сумерках, за столиками, мои друзья пьют вино, кушают что-то), я - умер. Меня нет без моего смуглого ангела.
Слышатся робкие аплодисменты..
Летит надкушенное яблоко в меня.
И женская алая туфелька... с надушенной запиской.

На самом деле, очень художественный и интересный взгляд Блока, на людей, как.. на призраков.
Да, можно чокнуться, но.. так становится многое понятно в этом безумном мире. Многое прощаешь людям..
Прелестная запись, в духе Сартра. Помните? — Вторник. Ничего нового — существовал.
У Блока иначе: Среда. Утром в постели, забыл, что есть люди на свете.

Наверное, как вспомнил — чуточку вскрикнул, от ужаса.
Боже, как я иногда, до ужаса, боюсь людей! И женщин, и мужчин и.. детей.
Может Блок был прав, и мы просто привыкли к этому ужасу.. женственного, мужеского, человеческого, не замечая, что это всё — проявление изувеченности души.
Дерево, расколотое грозой, дерево, живописно лежащее на земле корнями наружу или проросшее на крыше дома, у бездны, упираясь корнями в бетон, или подстриженное по последней моде деревце в парке — равно изувечены и.. равно прекрасны.
Наверное, и мужское и женское и человеческое.. прекрасны, лишь в своей горней точке.

Но часто ли мы соприкасаемся с этой горней точкой? Пару раз в год? Словно приближение кометы или затмение или северное сияние в средней полосе России: дивно и редко.
Подумалось: а ведь северные олени в зоопарке, смотрят на огни ночного города и рекламы (о, читатель, не хмурь брови, просто отпей глоточек вина из бокала и представь, что олень грустно бредёт по ночной Москве, по Арбату.. Все мы, чуточку олени. Так вот, ему должно быть восхитительно кажется, что это — северное сияние, сошедшее на землю, как бог).
Простите, просто бесконечно грустно видеть, как из века в век, мужское и женское, человеческое.. увечит любовь и бога, истину.. и этому Чудовищу, люди поклоняются. Потому что оно вобрало-пленило — душу, потому что люди не могут жить и быть просто — душой и любовью.

У Блока есть прекрасный стих  — Демон: демон поднимает душу девушки над землёй, в космос, и ей — сладко и страшно, что он сейчас разомкнёт объятия..
Вспомнил я об этом стихе, прочитав о том, как Блок нёсся в ночной машине… с проституткой, и его лица, словно крылья и свет звёзд, касались кружева женского платья, женское дыхание, прохладные тонкие пальцы..
Иной раз, это выглядело как странный русский детектив: Блок выходит из дома, уставший и печальный, и.. ты искренне не знаешь, гадаешь со смущённой улыбкой: куда он пойдёт? — К проституткам? В кабак? В милый его сердцу, букинист?
Казалось порой, что он их нежно путает, и из букиниста выходит счастливый.. с четырьмя весёлыми томиками.

Может, так выглядит.. ад?
Вечная любовь.. падение ангелов.. и вот, несчастный Блок, забывается с проститутками, а Любочка, не стесняясь, читает при Блоке письмо.. от влюблённого в неё, совсем ещё — мальчика.
Жизнь летит — к чертям.
Блок составляет на полу, слово — вечность, но получается что-то русское и до боли знакомое: пи..ец.

Прелестные письма от «незнакомок» получал Блок.
Блок притомился проститутками и простой, и, на самом деле, изувеченной женственностью (на этой безумной земле, и мужское и женское — равно изувечены, и доверять им в вопросах любви, вдохновения, бога — всё равно что доверять безумцу, пусть и очаровательному, везти тебя на трамвае: в Африку завезёт.. Не спорю, иногда это даже забавно и мило. Иногда.).
Блок словно бы томится по подлинной женственности..  в которой — тело, душа и голос — это одно блаженное целое, и нет больше греха и быта, а есть лишь чистое небо любви и бытие.

Некая Скворцова, этого не понимает, принимая Блока, за условного Николая, банкира, или за какого-нибудь милого Анатолия - с Тверской: она ребячится перед ним, пишет: подлец! но.. я могу тебя простить, если ты.. посвятишь мне все свои прошлые и будущие стихи!
Прелестно, правда? Трамвай въезжает в ночные джунгли. Крики обезьян и рык льва. Гумилёв — крестится..
Блок требует от женщины, быть больше, чем просто — женщиной, а от себя — больше, чем просто поэт и человек.
Милый.. неужели ты разгадал грустную тайну этой глупой жизни?

Верю, что когда-нибудь, через 10 000 лет, человека будут признавать опасным для общества и любви, за то, что он хочет быть всего лишь — человеком, или только женщиной и только мужчиной, а не — душой, нежностью ласточки на заре, травкой апрельской, ласковым и робким посверком влюблённых глаз снежного человека в тёмной листве..
Гумилёв на небесах, снова крестится.. вместе с Буддой.

Разумеется, у Блока это не всегда выходило.
Ровно через 10 лет после той записки о самоубийстве в кармане, когда он объяснялся с Любой в любви, он пишет ей: родная.. я убью себя, если ты меня покинешь.

Шантаж? Нечестность? Пошлость? Жестокость?
Давайте честно: большинство наших ложных мнений, возникает из-за греха Орфея: мы слишком часто оглядываемся на других людей, на идиотские и мерзкие мысли и чувства других людей, на наши страхи, обиды, сомнения, и прочий морок «опытов», который не снился и Монтеню.
Достоверность факта и настоящего — нас попросту не интересует: мы — пленники прошлого.
В 95% случаев, такие слова, как у Блока — исходят из уст не очень честных людей: нарциссов, шарлатанов любви и т.д.
Но есть 5 %, для кого жизнь — равна любви. Душа — равна телу, слово — поступку и телу, душе: круг замыкается.

Когда мы слышим: я люблю тебя..
Мы радуемся, и.. не задумываемся, что это значит роковое: не играй со мной, я не могу без тебя жить, отныне — меня без тебя просто нет, я умру без тебя..
Кто виноват, что с уст большинства людей, святое слово — любовь, срывается так же легко, как ветер, столь же легко, как слова: печенье, Урюпинск, гладиолус.

И до чего же гармонично-жутковато звучат слова Любы, всего через год: если ты меня бросишь — я погибну. Помоги мне..  и моему «мальчику» (т.е. — любовнику).
Прелестно, правда? Хоть смейся, хоть плач..
Господи, любовь, кто ты? Трёхглавое чудовище? Четырёхкрылое существо? (я не про Любовь Менделееву, а вообще — про любовь).
И всё же, если любишь — любишь до конца. Особенно — если и тебя, любят.
Однажды утром, все мы проснёмся аксаковскими чудовищами..
Или алыми цветами, в пустой и смятой постели, озябшей от холода и света звёзд.

Порой оглянешься на этот безумный мир, вскрикнешь и скажешь сердцу: господи, да пусть любить буду как чудовище, как ласточка, травка, звезда на заре.. лишь бы не как человек!! — скучно, прилежно, нормально, т.е. — уродливо.
Удивительное дело.
После революции, дневники Блока темно накреняются — в ад, страницы снова пестрят вечными, умными и.. скучными мыслями, событиями: гром от пушек, мешается с грозой, мелькают болотными огоньками, имена — Ленин, Троцкий..
Блок дивно оговаривается о том, что в его поэме - 12, в конце, вместе с русским народом, восставшим и утратившим лик человеческий, должен был идти, по задумке — дьявол, но у Блока, как вечное чудо творчества и русской истории, появляется  — Христос, в венчике из роз, снова не узнанный, как это часто бывало в мире и русской истории, особенно.

Так вот, меня поразила следующая мысль: если этот дневник будут читать через 10 000 лет..
Господи, какой банальной чепухой, чем то вроде пыльной травы вдоль вечерних дорог, будут мерцать эти бессмысленно-пустые имена Ленина, Троцкого и весь этот душный морок «великих событий», повторяющийся в истории, с нарочитостью бреда больного человека, и, напротив. с каким небесным светом, будут сиять простые человеческие чувства, улыбка женщины в переулке…
Словно возле колен женщины — вся тайна бога, искусства и мира, словно возле её милых, смуглых колен, протекает настоящая история.

Блок пишет: «видел такую красивую женщину в трамвае, что голова разболелась..»
Интересно.. можно ли умереть от женской красоты? Есть синдром Стендаля: однажды, в музее, он упал в обморок от избытка красоты, перед картиной Рафаэля.
Был бы любопытен «русский синдром», — умереть от красоты женщины. Или он назывался бы — «Синдром Саши?».
Я сам, чудом не умер однажды, в апреле… о мой смуглый ангел, помнишь ли ты это?
Если бы ты тогда смущённо не закрыла веерком ладошки своё лицо, оставив лишь свои милые улыбающиеся глаза, цвета крыла ласточки.. я бы умер.
Может мы потому и расстались.. чтобы я не умер от твоей неземной красоты?
Но.. я и без неё, — погибаю.

Так вот, Блок описывает, фактически апокриф стиха — Незнакомка (по мне — более сильный, нежели оригинал).
В трамвае стояла «увядающая брюнеточка».
Блок и она — изучают друг друга, взглядами.
Под конец, по её лицу, пробегает «то самое», что он ждал, что он часто вызывает в женщинах: воспоминание, бремя томлений, приближение страсти, связанность (обручальное кольцо).
Этот крылатый, мгновенный жар чувства, истомил её. Устала. Словно пережила мысленно — года, века..
Уже не женщина стояла в трамвае, а — смуглый Христос, со стигматами: мука любви и невозможность любви — бога, на этой глупой земле.

И вот, Блок открывает перед ней дверь (помните я упоминал стих — Демон, где он раскрыл объятия и душа женщины сорвалась с сияющей и звёздной высоты — на землю?), и женщина бежит в серую ночь.
Вероятно — грустно размышляет Блок, — она долго не оглянется.
Разве что… в старости, в слезах тихих, на жаркой подушке.

Или вот ещё: Блоку написала любовное письмо, жена поэта Городецкого (к слову, бисексуала. Этого письма в дневнике нет, просто это письмо я знаю с юности. Я.. с юности был влюблён в жену Городецкого. Словно рок, караулил меня с юности: влюбляться в замужних ангелов..).

Анна Алексеевна, с мужем Сергеем Городецким

Она написала о том, как лунатиком бродит по ночному городу и томится о Нём, а придя домой, словно проходит сквозь стены, как.. Христос, от тоски и любви.
Знакомое чувство, правда?
Изумительной красоты женщина, к слову.
И Блок записывает в дневник, три раза подряд, лесенкой: Анна Алексеевна..
Этот день дневника, полон лишь женщиной, как бокал — вином, как луна — солнцем, как письмо последнее — сердцем.
Так жизнь должна быть полна красотой, Вечно-женственным, чтобы в ней, наконец-то, воцарились мир и любовь.

А ведь дневники Блока это уникальнейший по своему смысловому многообразию документ! Тут вам и "страдания юного Вертера" и пьяно-мистические откровения дружков декадентов, и тонкие наблюдения поэта "осознающего свое историческое предназначение". Блок существует сразу в нескольких реальностях,иногда он теряется в них, и тогда мы слышим крик о помощи,еле слышный,читаемый лишь меж строк...Мать,которая так и не отпустила поэта во взрослую жизнь,жена Люба,которую сначала нелюбима, а затем не любит,товарищи по писательскому цеху,которые то раздражают(Гиппиус),то умиляют(Городецкий),то просто злят(Андреев). Красной нитью(роковой для поэта цвет) проходит тема вина,пьянства,залихватских гулянок,отчаянных влюбленностей. А за всем этим стоит черной громадой Петербург и его "отчаянная тоска",которая в итоге и убила одного из самых противоречивых и интереснейших людей своей эпохи. ЧИТАЙТЕ БЛОКА,СМОТРИТЕ ВОКРУГ И ВЫ УВИДИТЕ,ЧТО ИСТОРИЯ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЦИКЛИЧНА!