The Talented Mr. Ripley

И тут ему открылась страшная истина, истина, справедливая для всех времен, для всех людей, кого он знал в прошлом и узнает в будущем: каждый, кто стоял или будет стоять перед ним, - книга за семью печатями, и он будет вновь и вновь убеждаться: познать другого нельзя. Но еще хуже другое. Всю жизнь ему какое-то время будет казаться - только казаться, - будто он знает, что чужая душа созвучна его душе и в их отношениях царит полная гармония.

Не хотелось возвращаться к самому себе, как не хочется надевать потертый костюм, грязный, не глаженый, который и новым-то был не слишком хорош.

Считается, что глядя человеку в глаза, вы видите его душу, его любовь; только в глазах можно прочитать, что на самом деле происходит у нас внутри.

Так всегда бывает - что-нибудь обязательно подвернется.

Если вы хотите быть веселым или грустным, задумчивым или любезным, надо просто изображать это настроение, передавать его каждым жестом, выражением лица.

Нет ничего лучше, чем гордость за человека, которого любишь.

Ему казалось, что этот рассказ он слышал от кого-то другого, а может, это был один из его надуманных страхов, которые никогда не имели в основании ни грана достоверности и которых, по прошествии пары недель, он стыдился: как можно было вообще в такое верить?

Он представил себе, как здоровается с мистером Гринлифом у дверей, крепко жмёт ему руку, а также попытался вообразить, какие последуют вопросы, но мозг его затуманился, и ему стало не по себе.

Тома страшил предстоящий долгий итальянский вечер: ужинать раньше десяти они вряд ли начнут, а потом ей захочется посидеть на Сам-Марко за чашечкой кофе до двух ночи.

Том с удовольствием смотрел ей в лицо. Ему вообще нравилось наблюдать, как меняются лица тех, кто лжёт.

"Синьор Рипли, один из богатых молодых американских гостей Италии, — писала "Оджи", — живёт сейчас в палаццо в Венеции с видом на Сан-Марко". Это очень понравилось Тому, и он вырезал заметку.

Конечно же, его никто не отравил. Просто он позволил своему воображению увести его слишком далеко и потерял контроль над собой.

Он сделал лишь одно отступление — когда рисовал небо. Зимнее небо в Риме такое мрачное, что даже Дикки изобразил бы его не синим, а серовато-голубым.

Но, поразмыслив, пришёл к выводу, что это, скорее, результат внушения и похмелье у него оттого, что он собирался обставить дело так, будто они с Фредди изрядно выпили. Теперь всё позади, а от надуманного похмелья было не избавиться.

Но ведь не всякий грабитель действует логично, продолжал размышлять он, а тем более, надо полагать, итальянский грабитель. Да и не все убийцы ведут себя логично.

Ему нравилась атмосфера Парижа, о которой он уже слышал, его кривые улочки, серые фасады домов с мансардами, гул автомобильных гудков, общественные писсуары и тумбы с яркой рекламой театральных постановок. Он собирался впитывать в себя эту атмосферу медленно, возможно несколько дней, и только потом пойти в Лувр, подняться на Эйфелеву башню и т.д.

Ему понравилось играть самого себя, ведь может настать момент, когда ему придется перевоплотиться буквально за секунды. Удивительно, как быстро забывается тембр голоса Тома Рипли. Он беседовал с воображаемой Мардж до тех пор, пока не вспомнил, как звучит его собственный голос.

Том наблюдал за тем, как Дикки и Мардж садятся на яхту, как поднимают белый парус. Слева, позади них, в воду опускалось оранжевое солнце. Том слышал, как смеётся Мардж, а Дикки что-то кричит в сторону пирса по-итальянски. Том понял, что это их обычный день — сиеста после позднего обеда, прогулка на яхте Дикки перед заходом солнца, аперитив в одном из пляжных кафе. Самый обычный день, а Тома будто и не существовало.