Цитаты из книги Перпендикулярный мир

Когда я обнаружил, что мне некому больше служить, аудитория это очень скоро почувствовала. “Больно смотреть, как ты себя убиваешь”, — сказал один добрый искренний человек. А я ему врал. Про общую усталость и кризис среднего возраста, который непременно пройдет.

Врал, потому что боялся признать — я уже себя мысленно похоронил. Каждый день было страшно просыпаться: словно шагаешь с корабля на Остров Мертвых. Во снах твоя настоящая жизнь, а наяву… Любовь испарилась, музыка не радует, спиртное только оглушает, даже топтать педаль на трассе желательно с пассажирами за спиной: иначе так и подмывает врезаться.

Как ни парадоксально, в ту субботу даже прямой отказ в помощи мог бы немного оттянуть развязку. Вижу и слышу, будто так было на самом деле: пара-тройка профессионально выверенных фраз, и эта интонация, от которой у меня по коже мурашки, и остановившийся, словно внутрь обращенный, взгляд специалиста, приходящего в себя после тяжелой работы… Психологи не дают клятву Гиппократа. Но это ничего не значит. Просто кто-то пришел в мир, чтобы спасать души и жизни, а кто-то — окучивать клиентуру, страдающую легкими отклонениями. Я видел и таких психологов, и таких. Из моей жены вырос спасатель. У меня на глазах. Черт побери, девять лет бок о бок! Довелось наблюдать ситуации, какие нормальному человеку и не снились.

Впрочем, из вашего покорного слуги за эти годы тоже… не пай-мальчик вырос.

Уважаю профессионалов. Они все хотя бы чуточку сволочи. Как минимум стараются ими быть. Потому что в любой работе наступает рано или поздно момент, когда надо делать жесткий выбор. Спилить приржавевшую гайку. Обрубить текст на полуслове. Отдать безнадежного клиента психиатрам.

Уж лучше так. Чтобы себя уберечь для следующих гаек, книг, людей. Но осадок гнусный остается. И иначе нельзя, ведь если намеренно забывать эти моменты выбора — не накопится опыт. Нужный позарез, чтобы становиться год от года все более эффективным профи.

Вот дерьмо какое: страдание — непременная составляющая жизни любого мастера.

И Гнилушка оправдала ожидания. – Бу-у-у! – басом прогудела Гнилушка прямо в лицо Бутыху, свесившись с потолка. Это у суставчатой мокрицы получилось куда лучше, чем у конопатого верзилы в раздевалке. Малыш впервые смотрел со стороны на проделки Гнилушки. Было очень весело. Давно он так не смеялся! И Бутых повел себя наилучшим образом. Упал на четвереньки, скорчил чудесную рожу и, пятясь, заорал: – Ы-ы-ы-ы!!! Только не хрипло, а тоненько-тоненько. И руками не махал. Жаль. Иначе Гнилушка утащила бы его на потолок и Бутых смог бы минуту там побегать.

В отдельном углу, под щитком с пробками, кнопками и рычажками, жили Теткодядьки. Они были голые и вечно боролись. Поначалу Малыш их боялся. Любой забоится, если голые и борются не до победы, а просто так. В углу стонало, хлюпало и охало. Там вздымалась манная каша, грозя сбежать из кастрюльки. Карлсон научил Малыша смотреть в этот угол искоса, мельком, делая вид, что Теткодядьки тебя вовсе не интересуют. Если пялиться на них в упор, сказал Карлсон, они решат, что ты свой, что хочешь к ним, но стесняешься, – и утащат тебя в угол. Будешь тоже голый. Будешь бороться. А если не станешь притворяться, что тебе с ними хорошо, Теткодядьки обидятся. Чем опасна обида Теткодядек, он не рассказал, но Малыш и так поверил. Смотреть искоса бывало интересно. В третьем классе на Малыша взъелся конопатый Бутых. Здоровенный верзила со смешными рябушками на носу, Бутых спрятался в раздевалке и выскочил к Малышу исподтишка. Он ко всем так выскакивал, а к Малышу забыл. Вот вспомнил. – Бу-у! – рявкнул Бутых, состроив жуткую гримасу. Малыш подумал, что в подвале это смотрелось бы лучше. А в школе, на переменке… Бутых, к сожалению, считал иначе.

Слово пришло из ниоткуда и заставило сесть на кровати. Все сделалось ясно – так ясно, как не бывало давным-давно, с самого детства. Неудачник. Вот оно что. Вот почему все его ровесники, однокурсники, бывшие друзья обретаются кто в Европе, кто в Америке, кто, на худой конец, в Корее. Вот почему он торчит в институте, который медленно, но верно загибается, где нет денег на самое необходимое, а если есть – они сразу достаются проходимцам, дармоедам, нахлебникам… И ведь он, Артем, заслужил такую участь. Он всегда был недостаточно умен и дальновиден. Мягкотелый, наивный, он такая же бездарность, как наиничтожнейший из студентов…

– Вот и хорошо, товарищ Бурсак, вот и славно. Велели вам наиважнейшее дело справить – лично врага народа бывшего товарища Химерного взять. Честно скажу: опасно это, очень опасно. Совсем врагом бывший товарищ Химерный стал, не побоится поднять руку на славных бойцов революции. И на вас, товарищ Бурсак, не побоится. Опасно? Вспомнились лихие атаки, конные рубки вспомнились, трупы окровавленные на снегу. Когда-то и такое опасным казалось. И списки бесконечные поначалу тоже трогать было боязно. Но чего страшиться? Ведь там, в церкви старой, теперь приходят не за ним.

Только не все это, ох не все! Вторая домовина побольше да потяжелее. Глубоко зарыта, далеко спрятана. Не иначе в ней скарб панский, где ему еще быть? – Открывай!!! …И когда затрещали ветхие доски, когда ударил в тяжелые веки невиданно яркий свет керосиновой лампы… – Товарищи! Так то ж человек! Живой человек! Паны проклятые живого человека в домовину запрятали! Товарищ Химерный, товарищ Химерный!.. – Вижу, товарищи, все вижу. Состав преступления налицо, никакой адвокат панский не поможет. А ну, за фельшаром, живо, может, откачаем еще…

Когда меня первый раз избили в туалете, я держался хорошо, только просил, чтобы не били по голове и по рукам, потому что это мне нужно для работы. Хорошо что к этому отнеслись с пониманием и теперь стараются делать мне больно в других местах, имеющих меньшую ценность. Но всё равно однажды богатые мальчики защемили мне пальцы дверью и рука у меня потом долго болела. Ещё плохо что я в школе больше не могу спать днём. Я имел привычку спать в классе, чтобы не терять времени. Теперь к сожалению, видя что я сплю мне обязательно делают какую-нибудь подляну. Например тошняют на голову. И мне приходится мыть её. Во время мытья мне тоже не дают проходу и делают всякие вещи. Так что теряется много времени и лучше уж быть начеку. Ещё мне очень неприятно когда в мальчиковом туалете заставляют делать разные вещи, почти как в моих клипах. Хорошо что у меня нет сексуальной чувствительности, а то было бы совсем плохо. Сперма ничего на вкус, а моча противная очень солёная, меня тошняет от неё. И ещё попа болит внутри после старших мальчиков. Но зато я этот опыт творчески использовал в своих работах, так что именно после того рейтинг моих порноклипов поднялся до 58%! Таким образом я получил двойную выгоду.