Николай Гумилев глазами сына. Воспоминания современников о Н. С. Гумилеве

"Вот такая уникальная книга есть в моей домашней библиотеке. Правда в другом издании,вот таком

https://i.livelib.ru/boocover/1000256058/l/af91/Benedikt_Livshits__Polutoraglazyj_strelets.jpg"> Если Вы, как и я, страстно увлечены литературой и искусством начала 20 века, то рано или поздно обязательно прочитаете замечательную книгу воспоминаний Бенедикта Лившица ""Полутораглазый стрелец"".

Мне понравилось, как сказал о Лившице в предисловии к книге Адольф Урбан:

Бенедикт Лившиц — явление в нашей литературе незаурядное. Но до сих пор его место в пестрой и сложной картине культурной жизни XX века остается неуясненным.

Среди поэтов он — поэт.

Среди переводчиков — блистательный мастер перевода, единоличный создатель уникальной антологии новой французской поэзии.

Для историков литературы — участник и летописец зарождения русского футуризма, автор известной книги «Полутораглазый стрелец».

Для искусствоведов — знаток авангардистской живописи, прежде всего отечественной, но также и французской.

В одном лице — и теоретик, и практик, и историк. Он интересовался музыкой, обожал и собирал живопись, не чужд был философии, любил книгу. Он был эрудитом в лучшем смысле этого слова, жадно набрасывающимся на новые знания не ради них самих, но для того, чтобы понять себя и эпоху, найти свой путь в искусстве, правильно оценить предшественников и современников. Знания для него были постоянно действующей творческой силой.

Вот как Лившиц описывает свое впечатления от знакомства с поэзией Хлебникова:

Если бы доломиты, порфиры и сланцы Кавказского хребта вдруг ожили на моих глазах и, ощерившись флорой и фауной мезозойской эры, подступили ко мне со всех сторон, это произвело бы на меня не большее впечатление. Ибо я увидел воочию оживший язык. Дыхание довременного слова пахнуло мне в лицо. И я понял, что от рождения нем. Весь Даль с его бесчисленными речениями крошечным островком всплыл среди бушующей стихии.

В каком творческом горении они жили тогда, создавая новые виды искусства, литературы, музыки.

С первых же слов Маяковский ошарашил меня сообщением, что ему поручено Давидом доставить меня, живого или мертвого, в Москву. Я должен ехать с ним сегодня же, так как на тринадцатое назначен ""первый в России вечер речетворцев"" и мое участие абсолютно необходимо. Никаких отговорок не может быть теперь, когда военная служба кончилась. Деньги? Деньги есть,-- мы едем в мягком вагоне, и вообще беспечальная жизнь отныне гарантирована всем футуристам. Устоять против таких соблазнов было трудно.

Или вот это о художниках братьях Бурлюках, которым посвящено много страниц книги:

Нежная любовь к материалу, отношение к технике воспроизведения предмета на плоскости как к чему-то имманентному самой сути изображаемого побуждали Бурлюков испытывать свои силы во всех видах живописи -- масле, акварели, темпере, от красок переходить к карандашу, заниматься офортом, гравюрой, меццо-тинто... Это было непрерывное творческое кипенье, обрывавшееся только во сне.

Дни шли за днями. Одержимые экстазом чадородия, в яростном исступлении создавали Бурлюки вещь за вещью. Стены быстро покрывались будущими экспонатами ""Бубнового Валета"". Давид продолжал заниматься сложными композициями, в ""пейзажах с нескольких точек зрения"" осуществляя на практике свое учение о множественной перспективе. Глазной хрусталик европейца, на протяжении шестисот лет приученный сокращаться в определенном направлении, перевоспитывался заново. Условный характер итальянской перспективы подчеркивался введением столь же условной двойной перспективы японцев. Против Леонардо -- Хокусаи. И то лишь как временный союзник. А завтра -- никаких ""исходных точек"", никаких ""точек схода""!

О поисках собственного пути:

Путь Хлебникова был для меня запретен. Да и кому, кроме него, оказался бы он под силу? Меня и не тянуло в ту сторону: передо мной расстилался непочатый край иных задач, как я уже говорил, конструктивного характера. Это было поистине девственное поле, по меже которого, не помышляя перешагнуть через нее, бродил Белый со своими симфониями. Все в этой области определялось инстинктом-вдохновением, всякая удача была делом случая, неожиданностью для самого поэта. Приходилось взрывать целину, пролагать тропинки в дремучих дебрях, ища опоры в опыте изобразительных искусств -- главным образом живописи, уже за сорок лет до того выкинувшей лозунг раскрепощения материала. Это был путь рискованнейших аналогий, ежеминутных срывов, но выбора не было, и я вступил на него.

Лившиц был хорошим поэтом и совершенно замечательным переводчиком. В сборнике, кроме ""Полутораглазого стрельца"" есть стихи поэта и его переводы."

Попробую очень кратко.

Что это: одна из главных книг о русском футуризме от одного из участников этого движения.

Что тут есть: группа «Гилея», Бурлюки (много Бурлюков), Маяковский, Хлебников, манифесты, выставки, споры об искусстве, эпатаж, «Бродячая собака», приезд Маринетти и многое другое.

Недолгая предвоенная эпоха (книга заканчивается 1914 годом) показана как бурлящий котёл: творческая жизнь кипит, всё в ней переплетено: живописные выставки, борьба «кубистов» и «лучистов» сменяется написанием эпатажных манифестов футуризма, призывами «сбросить Пушкина с парохода современности» - если верить Лившицу, не вполне искренними, так как Пушкин был важен если не для всех, то для многих поэтов-футуристов. Интересен расклад сил в этом кружке (как его видел автор): Давид Бурлюк – самый деятельный организатор, Хлебников – гений, вокруг которого царил этакий культ (созданный Бурлюком), очень интересный Маяковский (на публике – брутальный эпатажный хам, а в личном общении – серьёзный и вдумчивый человек, любящий сын и брат), Кручёных – дутая величина, о Каменском почему-то почти ни слова. Игорь Северянин – скорее, соперник и ситуативный союзник. Приезд в Россию основателя футуризма Филиппо Маринетти показан шаржированно: пафос итальянца и его претензии на лидерство выглядят неуместными, его идейный багаж показан устаревшим, а ещё автор справедливо упрекает его в поддержке итальянского империализма и милитаризма (как известно, Маринетти впоследствии станет сторонником фашистской идеологии). Впрочем, русский футуризм некоторые тоже воспринимали как попытку «особого пути», синтеза модных западных течений и глубинных исторических корней:

«И мне, охваченному нелепейшим приступом своеобразного «гилейского» национализма, в котором сквозь ядовитый туман бейлисиады пробивались первые ростки расовой теории искусства, рисовалась такая картина: навстречу Западу, подпираемые Востоком, в безудержном катаклизме надвигаются залитые ослепительным светом праистории атавистические пласты, дилювиальные ритмы, а впереди, размахивая копьем, мчится в облаке радужной пыли дикий всадник, скифский воин, обернувшись лицом назад и только полглаза скосив на Запад — полутораглазый стрелец!»

Мемуары Бенедикта Лившица об истории становления футуризма охватывают период с 1911 по 1914 годы. Сам он был тесно связан с группой «Гилея» и братьями Бурлюками, но главной фигурой повествования, помимо Велемира Хлебникова, конечно, несомненно является Маяковский. *** Стиль книги – почти дневниковая проза. Пошел туда-то, встретился с тем-то, выступили там-то, но постоянный скандал и эпатаж, сопровождавший любой шаг новоиспеченных футуристов, превращает ее в захватывающее чтение. Сейчас это уже принадлежит истории и рассматривается как часть литературного процесса того времени. А вы представьте, что со всего размаха даете пощечину не только «общественному вкусу», но и всем современным литераторам, в том числе относящимся к вам весьма благосклонно. Это с высоты нашего времени мы можем философски рассуждать, что да, это был необходимый этап становления футуристов, как самостоятельных личностей, тот фон, без которого они не могли состояться, обрести собственный голос. Но они-то жили в настоящем.

Как вам, к примеру, такой манифест из сборника «Рыкающий Парнас». (Для информации, Николай Бурлюк отказался поставить под ним подпись, резонно заявив, что нельзя даже метафорически посылать к черту людей, которым через час будешь пожимать руку. А издавался сборник на средства очень интеллигентной четы Пуни).

ИДИТЕ К ЧЕРТУ.

Ваш год прошел со дня выпуска первых наших книг: «Пощечина», «Громокипящий кубок», «Садок Судей» и др. Появление Новых поэзий подействовало на еще ползающих старичков русской литературочки, как беломраморный Пушкин, танцующий танго. Коммерческие старики тупо угадали раньше одурачиваемой ими публики ценность нового и «по привычке» посмотрели на нас карманом. К. Чуковский (тоже не дурак!) развозил по всем ярмарочным городам ходкий товар: имена Крученых, Бурлюков, Хлебникова... Ф. Сологуб схватил шапку И. Северянина, чтобы прикрыть свой облысевший талантик. Василий Брюсов привычно жевал страницами «Русской Мысли» поэзию Маяковского и Лившица. Брось, Вася, это тебе не пробка!.. Не затем ли старички гладили нас по головке, чтобы из искр нашей вызывающей поэзии наскоро сшить себе электропояс для общения с музами?.. Эти субъекты дали повод табуну молодых людей, раньше без определенных занятий, наброситься на литературу и показать свое гримасничающее лицо: обсвистанный ветрами «Мезонин Поэзии», «Петербургский Глашатай» и др. А рядом выползла свора Адамов с пробором - Гумилев, С. Маковский, С. Городецкий, Пяст, попробовавшая прицепить вывеску акмеизма и аполлонизма на потускневшие песни о тульских самоварах и игрушечных львах, а потом начала кружиться пестрым хороводом вокруг утвердившихся футуристов... Сегодня мы выплевываем навязшее на наших зубах прошлое, заявляя: 1) Все футуристы объединены только нашей группой. 2) Мы отбросили наши случайные клички «эго» и «кубо» и объединились в единую литературную компанию футуристов:

Давид Бурлюк, Алексей Крученых, Бенедикт Лившиц, Владимир Маяковский, Игорь Северянин, Виктор Хлебников.

*** Как я уже упомянул в начале, самой колоритной фигурой в книге является Владимир Маяковский. Мемуары Лившица очень важны, для понимания его становления в ранний период, когда светло-оранжевая блуза, смахивавшая на кофту кормилицы, напяленная им якобы с целью «укутать душу от осмотров», имела своей подоплекой не что иное, как бедность: она приходилось родной сестрою турецким шальварам, которые носил Пушкин в свой кишиневский период.

Дальше...

Процитирую фрагмент о посещении Маяковского и Лившица вегетарианской столовой.

…вегетарианство десятых годов имело мало общего с вегетарианством современным. Оно в своей основе было чем-то вроде секты, возникшей на скрещении толстовства с оккультными доктринами, запрещавшими употребление мяса в пищу. Оно воинствовало, вербуя сторонников среди интеллигенции приблизительно теми же способами, к каким прибегали трезвенники, чуриковцы и члены иных братств. … Цилиндр и полосатая кофта сами по себе врывались вопиющим диссонансом в сверхдиетическое благолепие этих стен, откуда даже робкие помыслы о горчице были изгнаны как нечто греховное. Когда же, вымотав из меня все жилы, Маяковский встал наконец из-за стола и, обратясь лицом к огромному портрету Толстого, распростершего над жующей паствой свою миродержавную бороду, прочел во весь голос -- не прочел, а рявкнул, как бы отрыгаясь от вегетарианской снеди, незадолго перед тем написанное восьмистишие:

В ушах обрывки теплого бала, А с севера снега седей - Туман, с кровожадным лицом каннибала, Жевал невкусных людей.

Часы нависали, как грубая брань. За пятым навис шестой. А с неба смотрела какая-то дрянь Величественно, как Лев Толстой, -

мы оказались во взбудораженном осином гнезде. Разъяренные пожиратели трав, забыв о заповеди непротивления злу, вскочили со своих мест и, угрожающе размахивая кулаками, обступали нас все более и более тесным кольцом.

К счастью тогда их не побили, но вполне могли бы. :) *** А еще в книге можно найти историю «Бубнового валета» и «Ослиного хвоста». Описания «Бродячей собаки» и прочих достопримечательностей того времени. И хотя главная цель автора – показать зарождение и развитие футуризма, он вынужден включать в свое повествование все значимые фигуры своего окружения, не особо прикрываясь правилами приличия. В результате получилось прекрасное описание эпохи «изнутри», без которого вряд ли возможно ее понимание. Рекомендую.