Сорок пять

– Она даже не показалась.
– Эти бездельники, значит, и не пошумели как следует!
– Они оглушили весь квартал.
– А разве они не кричали, как им было велено, что играют в честь этого буржуа?
– Они так громко кричали об этом, что он вышел на свой балкон и слушает серенаду.

– Он требует.
– Чего?
– Городов, составляющих приданое его супруги.
– Ай, какой наглец! Мало ему чести породниться с французским королевским домом, он еще позволяет себе требовать то, что ему принадлежит!

– Остается еще три категории людей, сильно против тебя настроенных.
– Говори же.
– Прежде всего католики.
– Ах да. Я ведь истребил только три четверти гугенотов.
– Затем гугеноты, потому что ты на три четверти истребил их.

– Каждый раз, когда ты произносишь «я желаю», это значит, что ты готовишься совершить какую-нибудь глупость.

– Шико, друг мой, – сказал король, спустив с кровати обе ноги, – скажи, почему ты меня покинул?
– Потому что умер.

Он боялся привидений, страшился призраков, и тем не менее чувство страха было для него своеобразным развлечением. Когда он боялся, ему было не так скучно; он уподоблялся некоему заключённому, до того истомленному тюремной праздностью, что, когда ему сообщили о предстоящем допросе под пыткой, он ответил:
– Отлично! Хоть какое-нибудь разнообразие.

– Что же с ним приключилось, с вашим Шико? – беззаботно спросил д’Эпернон.
– Он умер! – ответил Генрих. – Умер, как все, кто меня любил!
– Ну, так я полагаю, сир, – сказал герцог, – что, по правде говоря, он хорошо сделал.

– Поэтому я любитель удобств и продаю старое железо, которое только место занимает.
– Вполне понятно.
– У меня имеются также набедренник и еще перчатки.
– Но мне всего этого не нужно.
– Мне тоже.

– Это еще что такое, кто здесь выбрасывает людей в окна? – спросил, входя в зал, какой-то офицер. – Черт побери! Раз уж затеваешь такие шуточки, надо хоть кричать прохожим: берегитесь!

Часам к четырем в гостинице Фурнишонов находилось уже около сорока земляков капитана.
– Странное дело, – сказал хозяин, – они все – гасконцы.
– Что тут странного? – ответила жена. – Капитан же сказал, что соберутся его земляки.
– Ну так что?
– Раз он сам гасконец, и земляки его должны быть гасконцами.
– И правда, выходит, что так.

Солнце показывало бы полдень, если бы оно вообще выглянуло.

— Скорей, скорей, хозяин, — сказал паж, — в седло и поедем.
Эрнотон опять подчинился влиянию, которое оказывало на него это странное существо.

Одна рука, притом только одна, затянута была в вышитую кожаную перчатку, в немалой степени изумленную тем, что ей приходится защищать кожу, гораздо более грубую, чем та, из которой сделана она сама.

— Дрянь этот ваш Сальсед, да и все те в придачу, из-за кого закрывают ворота, которым полагается быть открытыми.

В этом мире одни дурааи скучают и ждут развлечений на том свете.

Я начинаю обожать женщину, как только она полюбит другого; я люблю золото, когда его трогает чужая рука; я жажду славы, когда она даётся другому. Я пью, чтобы разжечь в себе злобу, то есть чтобы она внезапно обострилась, если уснула во мне, чтобы она вспыхнула и загорелась, как молния. О да, да, вы верно сказали, я глубоко несчастен.

Вода и время, - сказал он себе, - два могущественнейших растворителя: один точит камень, другой подтачивать самолюбие.

Богу всегда принадлежит право помнить. Человек совершает отмщение лишь тогда, когда забывает бог.