Повелитель мух

Он упивался мощью и роскошью извлекаемых звуков, лицо раскраснелось, и рубашка трепыхалась над сердцем.

Перебарывая, затеняя блеск лагуны, как кисея миража, его окутывал сон.

Пока не рухнувшие пальмы распластали зелёную кровлю, с исподу всю в мечущемся плетеве отражённых водяных бликов.

Берег был весь опушен пальмами. Они стояли, клонились, никли в лучах, а зелёное оперенье висело в стофутовой выси.

- А что с ним стало? Куда он делся?

• Волнами сволокло.

Мутное небо вспорол бело-голубой шрам.

Лунный серп всплыл над горизонтом.

— Взрослые во всем разбираются, — сказал Хрюшка. — И темнота им нипочем. Они бы собрались, пили бы чай и обсуждали, что да как. И дела бы у них пошли как надо…

Он вздохнул. Другие спокойно всиают и говорят перед собранием, и видно, что их не мучит стыд за себя, что у них не сжимается все внутри: говорят, что придет в голову...

— Ну вот возьму я и на всё плюну. Что же с нами тогда будет?

Сам-то страх не кусается.

Они посмотрели друг на друга с изумленьем, любовью и ненавистью.

– Голова – для зверя. Это – дар.

Джек кинул это злобно, как выругался. И уставился на Ральфа, тощий, длинный, а копье держал так, будто хочет ударить.
– Я иду на гору, зверя искать. Сейчас же.
И – добивая – с издевкой, небрежно:
– Пошли?

– Вот искупаюсь, поем чего-нибудь, – сказал Джек, – и на ту сторону горы подамся, следы поищу. Пошли?
– Так ведь же солнце почти село!
– Ничего, я-то управлюсь…
Они шагали рядом – два мира чувств и понятий, неспособные сообщаться.
– Эх, мне бы застукать свинью!
– Выкупаюсь и сразу за шалаш возьмусь.
Они посмотрели друг на друга с изумленьем, любовью и ненавистью.
Понадобились соленые брызги бухты, крики, барахтанье и смех, чтобы снова и их объединить.

По инстинкту, которого он сам в себе не знал, Ральф петлял на открытом пространстве, и копья летели мимо.