Сиддхартха

Я уже не буду убивать и разрушать себя, чтобы искать под развалинами тайну.

Пробуждение.

И предметом этой зависти было то единственное, чего не хватало ему и что в избытке имели они, — та важность, которой они ухитрились наделить свою жизнь, та страсть, с которой они отдавались своим радостям и страхам, он завидовал их робкому, но сладкому счастью вечной влюблённости. В самих себя, в женщин, в своих детей, в почести или деньги, в мечты и надежды — эти люди постоянно были во что-то влюблены.

Наверное, такие люди, как мы с тобой, не могут любить. Люди, похожие на детей, — могут, и в этом их тайна.

Далеко-далеко струился невидимый родник его души, журчал и журчал, не имея никакого отношения к его жизни. Мысли об этом не раз рождали в нём страх и желание также всем сердцем, всем существом быть причастным к этой по-детски простодушной каждодневной суете, действительно жить, действительно совершать поступки — действительно жить и наслаждаться, а не стоять в стороне подобно зрителю.

Затем ему ненадолго, на час, а может и того меньше, становилось ясным, что он ведёт странную жизнь, что все его речи и поступки — не более, чем игра, что, хотя он и весел и порой даже испытывает радость, истинная жизнь всё же течёт мимо, не касаясь его.

Он видел их жизнь, беспечную и бездумную, подобно той, которой живут дети или звери, и которую он любил и вместе с тем презирал. Он видел, как они хлопочут, как мучаются и прежде времени седеют в погоне за вещами, которые, по его мнению, совсем не стоили таких жертв, — за деньгами, за маленькими радостями и маленькими почестями; он видел, как они бранят и оскорбляют друг друга, как жалуются на боль, которая у самана вызывает улыбку, и стонут от лишений, которых саман не замечает.

Всегда он словно играет делами, никогда не даёт им власти над собой, никогда не пускает их в своё сердце, не знающее страха перед неудачей, и убытки никогда не огорчают его.

Эта покорность — не приказу извне, но Голосу в собственном сердце, эта готовность исполнить его волю — только она есть благо, только она есть необходимость.

На мгновение, короткое, как взгляд или вздох, сердце его сжалось от холода, он почувствовал, что оно зябнет в груди подобно маленькому зверьку или птице: он понял, как он одинок.

Суть вещей была не где-то за их пределами, она была в них самих, во всём.

И ни об одной вещи на земле я не знаю меньше, чем о самом себе, о Сиддхартхе!

Не пристало мне судить о жизни других! Только о себе, о себе самом должно мне судить, для себя самого выбирать и отвергать.

Много времени понадобилось мне, чтобы научиться простой вещи, простой истине, которая и теперь ещё не даёт мне покоя, о Говинда: ничему нельзя научиться! Нет, думается мне, вообще той вещи, которую мы называем "учение". Есть, о друг мой, одно лишь знание, оно есть всюду, оно есть Атман, оно есть во мне и в тебе и в каждом существе. И я начинаю верить: у этого знания нет более страшного врага, чем желание знать, чем учение.

О Говинда, думается мне, ни один из ныне живущих аскетов не достигнет нирваны. Мы находим утешение, мы находим забвение, мы учимся мастерству обманывать себя. Главного же, пути всех путей, мы не находим.

Что есть самоуглубление? Что значит покинуть тело? Что такое пост? Что такое сдерживание дыхания? Страх перед Я. Погоня за кратким мигом свободы от тягостного бремени своего Я, непродолжительное забвение боли и бессмысленности жизни.

...прикидываясь смыслом, красотой, счастьем, всё источало запах лжи, всё таило в себе смерть и тлен. Горек был вкус этого мира. Пыткой была сама жизнь.

[...] Сиддхартха начинал понимать, что не радость и счастье пришли к нему вместе с сыном, а мука и забота. Но он любил его, и эти муки и заботы любви были ему милее, чем радость и счастье — без ребенка.

Вспомни, милый: преходящ мир явлений, преходящ. В высшей степени преходящи наши одеяния, и вид наших волос, и сами наши волосы, и наши тела.