Алена и Аспирин

— Как она там? — спросила, сворачивая струну в кольцо.
— Ирина? Бегает.
— Это плохо.
— Это хорошо, — неуверенно возразил Аспирин. — Здоровье, форма…
— В десять часов вечера? В темноте, под дождем?
— Может, у нее нет другого времени…
— Нет. Просто ей особенно хреново по вечерам, — отрезала Алена.

Я боюсь людей, которые сперва кажутся живыми, а потом оказывается, что они не просто мертвецы - они уже сгнили.

– А любовь ты можешь сыграть?
– Похоть. Запросто.
– Любовь, Алена. Знаешь, что это такое?
Она усмехнулась, не поднимая головы:
– Ты имеешь в виду книжное понятие. Та любовь, что в журнале «Люли-леди», вообще не играется. Потому что это не чувство. Это так, карамельный бантик, пустое слово.

— Музыкант… особенно если он композитор. Он берет кусок себя, и кровавый кусок… со вкусом жизни, любовью и страхом смерти. И он консервирует… нет, не так, он переводит лучшие — или страшные — моменты своей жизни в другую… знаковую систему. Другой код. И посылает в пространство. Или записывает значками на бумаге. И ему при этом плевать, раскупают ли у бара спиртное, подрыгивают ли ноги у сидящих и вибрирует ли танцпол.

— Почему-то на вождение, например, мотоцикла надо получать разрешение, а полная власть над маленьким человеком дается даром, и дается кому попало — сумасшедшим, преступникам, алкоголичкам... Да хоть и самые благополучные родители... Половина из них эгоисты и дураки.

– Я не могу любить людей вообще, – сказал Аспирин. – Я могу любить конкретного человека – какое-то время. И я, видишь ли, не терплю, когда вторгаются на мою территорию. Взрослые, дети, женщины... Это мой частный мир. Моя экологическая система. Ее легко разрушить. Я ее берегу – из чувства самосохранения.
– А кого ты сейчас любишь, Алеша?
– Сейчас – никого, – жестко сказал Аспирин. – Любовь – это не мыло для каждодневного пользования.

— Я расчётливая, получается?
— В той степени, в которой любой человек, ищущий счастья — расчётлив.

Но понимать, когда ты влюблён — всё равно что смотреть захватывающий фильм с субтитрами на чужом языке. Голос разума — всего лишь белёсые надписи внизу экрана.

Полночи Алена пилила наручники ножовкой.
<...>
– Давай поменяемся, – глухо сказал Аспирин. – Ты держи пилку, а я буду наручниками ездить взад‑вперед… Вот елки‑палки, а ведь неприлично получается!
– Ничего неприличного, – Алена на секунду подняла глаза. – Просто ты привык везде видеть пошлость. Профессионально.

Творчество… возможно… только в несовершенном мире. В совершенном, законченном – нет.

Когда слушаешь придуманную человечеством музыку... Оно кажется таким... прекрасным. Благородным.

Современный мир – сумасшедший, здесь правда оказывается бредом, бред способен обернуться правдой, и все это – хотя бы на интуитивном уровне – чувствуют...

Нынешнее же обнажение половых органов неизбежно приведет к безразличию и потере эротической утонченности. На смену изысканным коллекционным винам придут ординарные, дешевое пиво и брага.

Она сложная, эта песня?— Нет, не очень. Она уводит людей за грани этого мира… Иногда поднимает мертвых… А так — ничего особенного. Простецкая мелодийка

Август-вечер лета, а сентябрь-утро осени...

— Может быть, еще кофе или чая? — спросил Леша. Он избегал обращаться к Анюте напрямую — не знал, говорить ей «вы» или «ты». На «вы» получалось слишком натянуто, на «ты» — слишком развязно...

— Ничего не бывает сразу, — сказал он, отступая к двери. — Нельзя выучиться играть за один день. Даже на трещотке.

По-твоему, смысл творчества — чтобы кто-то хлопал в ладоши?