Тихий Дон. Роман в четырех книгах. Книга 3

Воронье небо полосовали падучие звезды. Падала одна, а потом долго светлел ворсистый след, как на конском крупе после удара кнутом.

— Ты чего же — большевик?
— Прозвище тут ни при чем…-насмешливо и протяжно ответил Лагутин.-Дело не в прозвище, а в правде. Народу правда нужна, а ее все хоронют, закапывают. Гутарют, что она давно уж покойница.

— Небось, жалко кидать?
— Я кину — кто-нибудь подымет.

Отцово упрямство что вяз на корню: гнуться — гнется, а сломить и не пробуй.

Уж ежли пан плох, то из хама пан во сто раз хуже! Какие бы поганые офицеры ни были, а как из казуни выйдет какой в офицеры - ложись и помирай, хуже его не найдёшь! Он такого же образования, как и казак: быкам хвосты учился крутить, а глядишь - вылез в люди и сделается от власти пьяный, и готов шкуру с другого спустить, лишь бы усидеть на этой полочке.

Он самого себя раз в год любит.

Взамен хищного двуглавого орла, распростершего крылья и расправившего когти, изображен был нагой казак в папахе, при шашке, ружье и амуниции, сидящий верхом на винной бочке.

Так же, как и раньше, работали, ели, пили, спали, умирали, рожали, любились, ненавидели, дышали солоноватым с моря ветерком, жили, одолеваемые большими страстями и малыми страстишками

У тебя и у других таких же головы будут болеть с чужого похмелья

Это в яви смерть животу принимать страшно, а во время сна она, должно быть, легкая...