"Летят журавли"

Ж а р к о в. Ах, Константин Федорович, большая ты голова, но в этом деле темная. Во-первых, писатель — это рабочая лошадь, а не по­имщик чуда. Что же, по-твоему, я сидеть в кресле должен и ждать, когда это чудо с твоего неба ко мне с ладошки свалится?
Е г о р ь е в (подумав). В общем, да.
Ж а р к о в (продолжая). А во-вторых, может, оно тебе туда в твои протянутые длани такое швырнет — потом весь век рук не отмоешь.

Ж а р к о в. Непонятный ты человек. Завтра, можно сказать, академи­ком будешь, пузо растить надо. Неужели тебя всякие модные свистуны сбивают? Ведь они отчирикают и сдохнут. Ты мне скажи, что ты больше всего в художественной литературе уважаешь?
Е г о р ь е в. Чудо. То, что откуда-то с неба падает помимо воли и разума. Чего никогда не выдумаешь. От чего все — и главные мысли твои, и характер, да и само содержание даже — особым смыслом освещается.

Л е в а. Можно звать просто — Лева.
Е г о р ь е в. К чему такая инфантильность, вы не ребенок.
Л е в а. Лев Иванович.

Е г о р ь е в. Есть логика, но нет смысла.

Ж а р к о в. Пошли! Водки выпьешь и изречешь истину.

Е г о р ь е в. Ну что же, «ты сам свой высший суд, всех строже оце­нить сумеешь ты свой труд».
Ж а р к о в. Не надо, Константин Федорович, Пушкину за спину забегать. Я свое мнение пока при себе держу, вашего дожидаюсь.

... А жизнь — она совершенно непостижимая. Какие законы, отчего так, а почему не этак, зачем? На свете и есть только одна правдивая и невыдуманная книга — сама жизнь.
(Жарков)

Л е в а. Да... у вас тут раствор перенасыщенный.
Н и н а. Перетерпи. Вернешься в свой эдем, отряхнешь наш прах со своих ног.

... каж­дый из нас на этой земле не только судья, но и подсудимый.

- Ты совестливый. Другие столько этих камней таскают — каждый по дюжине, а бегают как миленькие, будто порожняком.
(Нина)