Цитаты из книги Гойя

"Ежели ты вышла замуж за Франсиско Гойю, так должна знать, что он не человек долга, а мужчина".

"Боишься правды, его правды и своей правды. Маляр несчастный, вот ты кто".

В молодости он был горяч и шел напролом. Но на собственном опыте убедился: кто хочет настоять на своем, того судьба бьет. Потом он приспособился, зажил беззаботной, роскошной, сибаритской жизнью двора. Но на собственном опыте убедился: кто отказывается от своего "я" и приспосабливается, того судьба тоже бьет, он губит и себя и свое искусство. Теперь он знал: нельзя ломать, надо пригибать, обтачивать и себя и других.

Луком родился - луком, не розой, и помрешь.

Искусство - это порядок ...

Да! Смешон чудак, живущий В мире вечных идеалов, А не в нашем грешном мире. К сожалению, на свете Приспосабливаться надо.

... quien calla, otorga - молчание - знак согласия...

Но художник - это нечто большее, чем мастер своего дела: он воздействует на всех, проникает в душу каждого, говорит от имени всех, всего народа в целом.

Тот, кто обладает художественным дарованием и политической страстностью, может достигнуть высочайших вершин, доступных человеку.

Я вот что тебе скажу, дон Франсиско, Франчо мой: нужно счастье, счастье нужно. Счастье не приходит - со счастьем родятся, как с носом или с ногами, с задницей и все прочим; или ты с ним родился, или нет.

Но раз ты сам потчуешь кислым вином, не обессудь, что и тебя поят кислым, говорится в пословице.

"...Вот сидишь ты И смеешься, нищий дурень! О, тебе легко, должно быть, С добродетелью твоею: В нищете чего терять-то?" И, припомнив поговорку, Гойя буркнул: "Ах, повсюду Те же самые печали: Долг, семья, заботы, нечисть".

Идешь к венцу - смеешься, женился - горя не оберешься. По любви женился, с горя удавился.

Человеку нужно два года, что бы научиться говорить, и шестьдесят лет, что бы научиться держать язык за зубами.

В нем [Гойе] смутно ожило лениво безмятежное сладострастие их былых ни к чему не обязывавших любовных отношений. Не плохо было бы разок подержать в объятиях эту белотелую, мягкую, пышную, рассудительную и романтичную Пепу. Но он не верил во вкус разогретых кушаний.

Но тут Франсиско решительно сгреб листы, и они исчезли в ларе. Аббат смотрел на ларь безумным, потерянным взглядом, Гойя понимал, что происходит в нем. Недаром он видел, как дон Дьего стоял на коленях перед Таррагонским трибуналом. «Капричос» были местью всех попранных, в том числе и аббата; «Капричос» — это был и его вопль ненависти и мести, орошенный в лицо наглым властителям. — Трудно допустить, что это существует в мире, но не для мира, — произнес аббат тихо, медленно и страстно.

Долгое время он думал, что прошлое, подспудное умерло, что остался только Гойя придворный. Но с тех пор как он оглох, с тех пор как проделал долгий путь с погонщиком Хилем, он стал замечать, что старое еще живет в нем, и это его радовало. Теперь он был уже другой, новый — умудренный, многому научившийся из общения с крестьянами и горожанами, с придворными, челядью и призраками.

Многие друзья, портреты которых он написал, перестали жить во плоти и жили теперь только в его портретах. Вот и Хосефа тоже умерла. И как раз после того, как он написал ее портрет. Так уж не раз бывало: когда он пишет портрет, всей душой отдаваясь работе, он сокращает срок жизни своей модели. Человек начинает жить в картине, которая отнимает у него дыхание жизни.