Десять дней, которые потрясли мир

По Невскому, как всегда, двигались трамваи. На всех выступающих частях их висели мужчины, женщины и дети. Магазины были открыты, и вообще улица имела как будто даже более спокойный вид, чем накануне.

Революция всколыхнула Россию до самых глубин, и теперь на поверхность всплыли низы.

Ничто не может быть более удивительным, чем жизнеспособность общественного организма, который продолжает все свои дела, кормится, одевается, забавляется даже во время величайших бедствий.

Вся Россия училась читать и действительно читала книги по политике, экономике, истории – читала потому, что люди хотели знать…

Россия поглощала печатный материал с такой же ненасытностью, с какой сухой песок впитывает воду.

Россию затоплял такой поток живого слова, что по сравнению с ним «потоп французской речи», о котором пишет Карлейль, кажется мелким ручейком.

Во всех ресторанах по стенам висели плакаты, гласившие: «Здесь на чай не берут» или « Если человеку приходится служить за столом, чтобы заработать себе на хлеб, то это ещё не значит, что его можно оскорблять подачками на чай».

Карлейль говорит в своей «Французской революции», что французы отличаются от всех прочих народов мира способностью стоять в очередях. Россия начала приобретать эту способность в царствование Николая «благословенного», ещё в 1915-м году, – и с тех пор «хвосты» появлялись время от времени, пока к лету 1917-го года окончательно не вошли в порядок вещей.

Россия, одним прыжком перескочив из Средневековья в ХХ век, явила изумлённому миру две революции – политическую и социальную – в смертельной схватке.

Кофе закупался во Владивостоке оптом по 2 рубля за фунт,а потребитель в Петрограде платил по 13 руб. Во всех магазинах крупных городов хранились целые тонны продовольствия и одежды, но приобретать это могли только богатые.

Однажды мне пришлось провести вечер в доме одного московского купца; во время чаепития мы спросили у одиннадцати человек, сидевших за столом, кого они предпочитают – «Вильгельма или большевиков». Десять против одного высказались за Вильгельма.

Значительная часть имущих классов предпочитала немцев революции– даже Временному правительству – и открыто говорила об этом. В русской семье, где я жил, почти постоянной темой разговоров за столом был грядущий приход немцев, несущих «законность и порядок…».

Наступала зима– страшная русская зима. В торгово-промышленных кругах я слышал такие разговоры: «Зима всегда была лучшим другом России; быть может, теперь она избавит нас от революции». На замерзающем фронте голодали и умирали несчастные армии, утратившие всякий энтузиазм. Железные дороги замирали, продовольствия становилось всё меньше, фабрики закрывались.

Что бы ни думали иные о большевизме, неоспоримо, что русская революция есть одно из величайших событий в истории человечества, а победа большевиков – явление мирового значения.

Если бы им[большевикам]в тот момент не удалось удержать власть, то, по-моему, нет ни малейшего сомнения в том, что уже в декабре войска императорской Германии были бы в Петрограде и Москве и Россией снова правил бы какой-нибудь царь...

Большевики, представляется мне, – это не разрушительная сила, а единственная в России партия, обладающая созидательной программой и достаточной властью, чтобы провести её в жизнь.

Нелегко даётся нам, русским, политика! Вы, американцы, рождаетесь политиками, вы занимаетесь политикой всю жизнь, а у нас, сами знаете, всему этому нет ещё и года...