Клуб Дюма, или Тень Ришелье

– Мой Люцифер – из вторых рук.
Теперь она смотрела на него насмешливо:
– И какого же ты предпочитаешь? Из Данте?
– Нет уж! Слишком ужасен. Слишком средневековый, на мой вкус.
– Тогда Мефистофеля?
– Тоже нет. Слишком лощеный, с замашками лукавого и ловкого адвоката… К тому же я не доверяю тем, кто вечно улыбается.
– А тот, что появляется в «Братьях Карамазовых»?
Корсо сделал вид, что принюхивается, ища, откуда идет дурной запах.
– Мелковат. И вульгарен, как подручный в лавке старьевщика. – Он на миг задумался. – Скорее всего, я отдал бы предпочтение мильтоновскому падшему ангелу, – Корсо глянул на нее вопросительно. – Именно это ты желала услышать?
Она загадочно улыбалась. И стояла все так же, сунув большие пальцы в карманы очень узких джинсов. Он впервые видел, чтобы джинсы так на ком-то сидели. Вероятно, это из-за длинных ног. Такие ноги бывают у девушек, путешествующих автостопом… Они стоят на обочине, рюкзак брошен рядом, а в зеленых глазах сквозит несказанный свет.
– А каким ты представляешь себе Люцифера?
– Не знаю. – Охотник за книгами задумался, потом поспешил скроить презрительную и равнодушную гримасу. – Наверно, он угрюмый и молчаливый. Он скучает. – Гримаса сделалась кислой. – Сидит на троне в пустой зале – посреди безлюдного и стылого царствами еще очень однообразного – там никогда ничего не происходит.
Какое-то время она смотрела на него, не произнося ни слова.
– Ты удивляешь меня, Корсо, – сказала она наконец с притворным восхищением.
– Почему это? Мильтона всякий может прочесть. Даже я.

– Превосходная бумага. Никакого сравнения с нынешней целлюлозой… Знаете, сколько лет в среднем живут современные книги?.. Скажи ты, Пабло.
– Семьдесят, – сообщил его брат с такой злостью, словно виноват во всем был Корсо. – Каких-то жалких семьдесят лет.
Старший брат искал что-то среди лежавших на столе инструментов. Потом схватил толстую линзу и поднес к книге.
– Пройдет сотня лет, – пробормотал он, прищурив глаз и рассматривая на просвет одну из страниц, – и почти все, что мы сегодня видим в книжных магазинах, исчезнет. А вот эти тома, напечатанные двести или даже пятьсот лет назад, будут пребывать в целости и сохранности… Ведь нынче у нас такие же книги, каков и сам наш мир, – каких мы и заслуживаем… Правда, Пабло?
– Дерьмовые книги на дерьмовой бумаге.
Педро Сениса одобрительно кивнул головой.

– Хотя с историческими фактами он обращался куда как вольно.
– А разве это так уж важно? Знаете, что он отвечал тем, кто говорил, будто он насилует Историю?.. «Я ее насилую, истинная правда. Но я делаю ей очаровательных детишек».
Я положил ручку на стол, поднялся и подошел к одному из книжных шкафов, которые почти целиком закрывали стены моего кабинета. Открыл дверцу и вытащил том в переплете из темной кожи.
– Как и все великие рассказчики, Дюма был вралем. Графиня Даш, хорошо его знавшая, пишет в воспоминаниях, что стоило ему услышать какую-нибудь явно выдуманную историю, как он начинал выдавать небылицу за истинный факт… Возьмем кардинала Ришелье – он был величайшим человеком своего времени, но его облик, пройдя через ловкие руки Дюма, исказился до неузнаваемости, и нам предстала порочная личность с довольно гнусной и подлой физиономией… – Держа книгу в руках, я повернулся к Корсо. – Известно ли вам вот это? Книгу написал Гасьен де Куртиль де Сандра, мушкетер, живший в конце семнадцатого века. Это мемуары д'Артаньяна, настоящего д'Артаньяна: Шарля де Батц-Кастельморе, графа д'Артаньяна. Он был гасконцем, родился в одна тысяча шестьсот пятнадцатом году, действительно был мушкетером, хотя жил не в эпоху Ришелье, а при Мазарини. Умер он в тысяча шестьсот семьдесят третьем во время осады Маастрихта – как раз в тот момент, когда должен был, как и его романный однофамилец, вот-вот получить маршальский жезл… Так что, согласитесь, насилуя Историю, Александр Дюма давал жизнь действительно очаровательным детишкам… Никому не известного гасконца из плоти и крови, чье имя История позабыла, гениальный писатель сумел превратить в героя великой легенды.