Скоро будет буря

В горячей, благоуханной воде, с порозовевшей кожей и волосами, увлажненными поднимающимся паром, от которого запотевает зеркало, она снова думает о золотистом и зеленом свете. Световые копья пронзают туман. Зеленый и золотой свет расщепляется на длинные тонкие колонны, дрожащие, стройные, слегка волнующиеся, как будто от легкого ветерка. Игра света напоминает зеленую листву, расшитую блестками солнечного сияния, и золотые слитки кукурузных початков. Она – в глубине поля, густо заросшего высокой кукурузой. Ну вот же, вот. В глубине кукурузного поля, ушедшая навеки.

Пейзаж слегка изменился. Теперь уже не было видно ни дома, ни полей созревшей кукурузы, ни обнажившегося известнякового пласта. Он легко мог вообразить, что никогда здесь не бывал, что у него нет семьи, нет жены и детей, нет опасных друзей или разобиженных любовниц, нет большого дома в графстве Суррей, который требует забот, нет дерьмовой рекламной империи, которую нельзя оставлять без присмотра, нет места для парковки личных машин сотрудников, нет «мерса» для себя или «ситроена» для жены, нет платы за обучение в школе или за собачий корм, нет мощной бытовой техники, нет набора чугунных кастрюль, нет массивного серебряного графинчика, нет врачебных гонораров, нет проклятого темазепана, нет, нет, нет… Нет и не надо. Пока он вышагивал вперед, не составляло труда выкинуть все эти вещи из головы. Он словно слышал, как они откатываются, с грохотом падая позади него на дорогу. Он чувствовал себя легче, сильнее.

Каждое утро, словно выполняя какую-то механическую работу, желтое солнце скатывало влагу в шар из серых хлопьев; к середине утра работа бывала выполнена, а весь туман – выжжен. Небо снова обретало свой герадьдически голубой цвет. Стоял август, и плоды уже поспели до того, как прибыли наши туристы. Поспели блестящие початки кукурузы, лопались и застревали в ветвях плоды инжира, сливы падали и разбивались на земле. И все это заставляло приезжих чувствовать себя в некотором роде опоздавшими к похоронам.

В восприятии Мэтта гром обладает какой-то жуткой анатомией. В голове грома рождается устрашающий звук расщепления, словно при этом иссиня-черный небосклон выворачивается наизнанку; затем главное тело, туловище – вместилище толчка, потрясения, – обрушивается на их головы, стучится в двери мироздания; за ним следует хвост, похожий на жуткий хруст или всплеск, словно что-то разлетается на куски; и наконец грязный след, зловонный ветер, стремящийся заполнить собой пустоту, оставшуюся после взмахов неведомых крыльев.

И пока люди, отягощенные земными заботами, спорят, разумно или неразумно считать – в жизни ли, в искусстве ли, – что погода влияет на человеческую душу, носители языка ангелов пребывают в унынии. Не могу передать тебе, в какое отчаяние они приходят, встречаясь с надменностью и тщеславием! Горестно стеная, они воздевают руки; они заламывают крылья в тоске. Как можно спорить с тем, что погода – это отражение человеческих забот, плачут они; ведь так очевидно, что человек – лишь слабое отражение яркой радуги земной метеорологии, что не погода – часть нас, а мы – крошечная частица погоды?

В полутьме комната могла дышать. Ее скрытую жизнь, проявляющую себя только в полумраке, как бы парализовал солнечный свет. Когда ставни были закрыты, комната расслаблялась и начинала жить заново. В мягком полумраке старая мебель словно расправляла косточки и потрескивала; столетняя пыль излучала матовый звездный свет; соединения деревянных деталей в шкафу, туалетном столике и в кресле с жесткой спинкой, казалось, чуть-чуть, но все же ощутимо пульсировали; половицы разбухали и оживали, едва заметно вибрируя. Вся комната как будто расширялась и сжималась, подобно мерно работающим легким, еле слышные вздохи которых наполняли воздух комнаты застоявшимся, но достаточно приятным запахом сырости и медленного гниения.

Они прислушивались. Разглядывали созвездия. Ковш Большой Медведицы был таким громадным и так низко висел в черном ночном небе, что, казалось, вот-вот зачерпнет воду из их бассейна. Четко виднелся Млечный Путь, похожий на автостраду, проложенную в космосе. Джесси отметила, что глаза у всех, обращенные к ночному небу, отражают слабый свет звезд. Земное притяжение на миг исчезло, когда щелкнул космический переключатель и они как бы слились в один общий разум, достигающий самых удаленных уголков Вселенной. В это необычайное мгновение Джесси не могла бы поручиться, что они не были куда-то переброшены на пять секунд, а может быть, на пять или пятьдесят минут. Кто бы вернул их обратно?