Это было эпическое чтение... )) Еще с тех времен, когда у меня обнаружилась страсть к чтению вот этого вот всего - писем, дневников, рабочих записей - было и желание почитать дневники Пришвина. Да что там, это прямо была навязчивая идея. )) Потому что они же постоянно мне попадались на глаза на озоне... Останавливало только, что там же была пропасть томов... и каждый отдельный том стоил безумные деньги... и к тому же - они вечно были в разрозненном виде! Какие-то тома есть, каких-то вечно нет. А хочется же, чтобы было все и по порядку! В общем, не срослось.
А тут я, просматривая электронный библиотечный каталог, увидела, что здесь тоже есть дневники Пришвина... еще советского издания... Правда, в одном томе. По этому поводу я стала сомневаться - ну что там один том... я же знаю, что их пропасть... Значит, не все, значит, в сокращениях. Мда. Но все-таки надумала взять почитать. И тут оказалось - что это буквально море разливанное. )) И я буквально почувствовала, что в этом море тону... )) Ну да, это один том - но это том из собрания сочинений. Толстый такой томина и мелким шрифтом! И составители, понятное дело, сокращали и выбирали. Но, получается, что они, втиснув весь этот огромный массив в один том, сделали из него просто квинтэссенцию... Масштаб проблемы такой - я так-то люблю выписывать цитаты. )) Интересные мысли, всякое умное, красивое... )) Тут надо переписывать ВСЕ. Поэтому вот - читаю и опухаю... от жадности... ))
Значит, дневники Пришвин вел всю жизнь... заведено у него было так, видимо, что постоянно все вокруг описывать и записывать. При этом - как тут отмечено в комментариях - ранние дневники что ли не сохранились. Что ли он их сам уничтожил... в приступе чего-то... Потом, правда, что-то пытался восстановить. Ну да что уж там - остальное вот. Огромный труд - можно сказать, жизнь, зафиксированная и запротоколированная... свидетельство времени, эпохи... Я думаю, такое всегда полезно почитать. К слову сказать, тех, кто имеет по этому поводу сомнения - ну, все эти идеи, что нельзя читать такие личные бумаги - письма, дневники, это невежливо/некрасиво/неприлично - можно уверить, что вот именно в этом случае они тоже могут спокойно читать. Пришвин сам хотел, чтобы его записи остались для всех доступными, в последние годы жизни совместно с женой готовил свои записи к изданию. (Тут даже есть в записях трогательный эпизод - как Пришвин рассказывает, что к нему обратилась жена по поводу одного неясного места - там он когда-то начал запись и не закончил, оставил пустое место, чтобы потом дописать. Но не дописал. Видимо, у него такое бывало. )) И вот жена по поводу этого места его спрашивает - так что ты там хотел дописать? интересно же... И он растерянно отвечает - я не помню... Ну как же так - а если сейчас дописать? - Ну нет, уже не получится. Уже все другое...)
Записи можно условно разделить на два вида - просто записи "за жизнь", про то, что происходит вокруг, про родных и близких, про окружающих людей, про события. Все такое. Наблюдения и осмысления происходящего и существующей вокруг действительности. И записи-размышления, чисто философия... Мысли, чувства, какие-то умозаключения - по поводу всего на свете. В этом плане Пришвин - по моим ощущениям - является фактически тем же, что и ЛНТ (дневники я тоже читала! и тоже по советскому с/с!). Тот же самый тип мышления... В смысле, продумать какую-то мысль, идею, а затем ее постараться выразить в каком-нибудь сравнении, образе. Из того, что попадается на глаза. И наоборот - то, что попадается на глаза, ведет к построению умозаключений. Получается очень интересно. (ну, и спорно, конечно, то есть, выглядит очень убедительно, но если вдуматься... то, как бы сказать, можно же предложенный образ и по-другому истолковать? )) Так что образ - это только инструмент, а стоит за ним сам писатель...) Только по сравнению с ЛНТ Пришвин выглядит, как... ну что ли, версия лайт. )) Или, правильнее сказать - улучшенный вариант? Более приближенный к невинно-младенческому...
Я не знаю, как это выглядит вообще в дневниках, раз уж здесь сделана выборка. Но по представленному массиву - вот эта философская часть преобладает. Что, собственно, и логично, наверно... выбирали же самое-самое...
Личная жизнь - в имеющейся выборке - большей частью остается за кадром. Можно только отметить, что в молодости Пришвин встретил какую-то девушку, в которую влюбился. Она ему отказала. Нет, если верить записям из дневника, все у них было нормально с отношениями. Но у девушки были какие-то прагматические соображения. Это все глубоко отразилось на Пришвине, образ этой девушки остался у него на всю жизнь, всю жизнь он про нее думал и вспоминал... Женился на какой-то женщине с ребенком, как сказано в комментариях, простой крестьянке. Они прожили вместе до глубокой старости... И тут - Пришвин внезапно влюбляется снова. В молодую женщину, которую ему направили в качестве секретаря. И вот новый брак... Обычно такие моменты из жизни писателей меня глубоко огорчают... Но тут, во всяком случае, в пользу Пришвина можно сказать, что - во-первых, он к этому моменту с женой уже фактически развелся. Он сам пишет в дневниках, что решил вот уехать и жить отдельно. Трудно сказать, что там как - выборка же... и только потом уже появилась эта секретарь. Во-вторых, опять все та же история с первой любовью - что ли ему это напомнило тот самый образ... Что как будто наконец они встретились. Что тут поделаешь. По крайней мере, вместе они прожили уже до смерти Пришвина.
И вот эта заключительная часть - последние годы жизни... Это и при чтении дневников ЛНТ было пронзительно... И тут тем более... Если верить дневниковым записям, Пришвин, в отличие от ЛНТ, проблем с осознанием и памятью не испытывал. Ясно осознавал окружающее. Но вот это все более отчаянное любование всем вокруг... с отчетливым привкусом, что, может быть, это все в последний раз... До слез просто. (( И вот я опять же думаю, что - надо, надо это всем читать... Как урок, как пример... как с достоинством встретить старость, болезнь... свое постепенное угасание... В комментариях написано, что у Пришвина в последние годы выявили рак. Это не шутки. Наверно, это должно было быть мучительно... Его несколько раз помещали в больницу. Но - во всяком случае, в этой выборке - ничего не чувствуется. Нет жалоб, ужаса, страданий. Только это все более светлое и легкое любование... Прощание со всем вокруг...
При моем настрое и склонности к мистике )) как-то поразил один эпизод, из последних записей. Пришвин описывает, что вот, он в больнице, выбрался на улицу посидеть на свежем воздухе. И обратил внимание, что какая-то женщина через ограду все за ним ходит и внимательно вглядывается. Ему стало неприятно и он подумал уйти. Но потом все же решил, что это нехорошо, мало ли... подошел к ограде и стал расспрашивать эту женщину. И... она ему что-то рассказала про собаку - Пришвин был с собакой - что вот ей показалось, что это собака ее сына (погибшего на войне), вот она и смотрела, но видит сейчас, что это не та собака. И Пришвин еще в записях радуется, что вот как хорошо, что он поговорил с этой женщиной и выяснил. А я вот мистически выстраиваю - а можно же это так воспринять, что это смерть подходила... приглядывалась... но решила, что еще рано, или жалко еще стало - хороший же человек, душевный... ((
Ну и, конечно, особенно пронзительно в этих последних записях, что Пришвин дошел до такой стадии младенческой невинности, что - он замечает, что жена плохо выглядит и печальна (в комментариях поясняют, что ей в это время как раз врачи сообщили о диагнозе Пришвина и что это финальная стадия) - и он тут же представляет, что жена заболела! и начинает размышлять, что как же так, вдруг она умрет... раньше него! о себе не задумывается...
В том, что касается времени и эпохи, есть еще один момент - я бы сказала, загадочный! ??? Дело в том, что пока я все эти годы мечтала о дневниках Пришвина, то в инете мне попадалось где-то... да что там, я вот сейчас просто заглянула на гугл в поисках каких-нибудь картинок, и меня сразу вынесло! - в общем, продвигается такая идея, что Пришвин был в глубине антисоветчиком! против советской власти! он понимал ее сущность! и вообще, был чуть ли не за немцев, за Гитлера! И вот, приступая к чтению, я, конечно, понимала, что это советское издание и выборка... что там по-любому уберут все такое... не вписывающееся в канон, неудобное... И ожидаемо этого и не было. Но я не понимаю! Вот я перечитала весь этот том... И там ни слова нет - ни слова! - против советской власти... и уж тем более о симпатии к Гитлеру и немцам. Пришвин всю жизнь пребывал в таком состоянии... человека блаженного, не от мира сего. Какая-то абсолютная кротость - ко всему, что с ним происходит и что случается. И против советской власти он тоже ничего такого не испытывает и не высказывает. Ну, в имеющихся материалах... А что касается войны - то Пришвин тут с ужасом пишет о ней еще задолго до того как. Еще со времен 1938 года. И когда началась война - тоже сплошной ужас... Он даже довольно долго считает дни... Первый день войны, 12-й день войны... 38-й день войны... в таком роде. Ни слова никакого о симпатии к немцам. Так откуда что взялось в этих инет-блогах?! (( я не понимаю! Ну, то есть, даже если считать, что здесь сделали выборку и все неудобное выкинули, то из оставшегося материала - не может же так быть, что вообще идет прямо противоположное?! Так что это такое было... Загадка. (поскольку те дневники, которые якобы полно изданные, по-прежнему недоступны... )
Дочитав - одолев эту гору материала - я внезапно в комментариях уловила... что это, видите ли, записи, "не вошедшие в специально подготовленное издание"! которое тут поместили в 7 том под названием "Глаза земли". Господи боже мой... )) Еще один том дневников? )) Нет, я рада, конечно... но чувствую, что надо сделать передышку. Прежде чем отправляться выяснять, что там за записи в седьмом томе... ))
«Мужики левшинские… Насмешливо-угрюмые глаза с выражением: глянет – и борозда, глянет, будто пашет черное поле… глянет – и борозда». * «Мама говорит: «Я всегда думаю, что мужчины тряпки». Сила женщины – господство над буднями. Мужчина взлелеянный цветок… Что же такое свобода? Что же такое рабство? Быть может, рабство вечно необходимо, как тень ласточки, летящей над спокойным прудом? Можно ли гордиться свободой, когда ее питают рабы?» «Нелепость положения этих парней, забравшихся в чужой сад хозяевами, откуда их могут выгнать самым оскорбительным образом, очевидна. Нелепость эта происходит из нелепости русской жизни. Если и допустить положение, что земля божья, то из него никак не вытекает как следствие: забраться в чужой сад. Русская жизнь вообще такая: признание какого-либо теоретического положения ведет за собой немедленное практическое действие». «Помню молчаливую толпу крестьян перед горящей усадьбой. Никто не двинулся для помощи, - а когда увидели в огне корову, то бросились заливать… потому что корова божья, безвинная… Я помню 17 октября, когда уличная толпа с красными флагами, с пеньем «Марсельезы»… На Дворцовом мосту встретились мне мужики, - увидев всю эту толпу, они перекрестились… Быть может, они приняли красные знамена за хоругви, а «Марсельезу» за «Боже, царя храни»…Не знаю. Кажется, я так понимал, что они хотели выразить радость революции… Мне так хотелось… и я так понял…» «Много раз топили печь, и опять изба остывала – то жар, то холод, ничего среднего, ровного – вся наша Россия снежная». «На войне у меня чувство такое же, как в сибирской тайге: оно меня давит, я беспомощен. Но в тайге я нахожу какого-нибудь постоянного жителя, здесь нет обитателей, здесь все подавлены так же, как я». «Во сне я подходил к смертельно раненым и потом лег на спину и захотел что-то кричать на весь мир, но язык, как у парализованного, не повиновался, и только по-театральному выговаривал начало мирового вопля: «Милосердный боже!» - и обрывался». «Нытиков теперь нет, много испуганных, но нытиков нет: жизнь интересная». «Время такое головокружительно быстрое, кажется, все куда-то летит, но вот попадается на глаза теленок, жует он по-прежнему медленно, ровно, попади он как-нибудь в связь со временем, зацепись как-нибудь хвостиком за человеческое быстрое время – и в какой-нибудь час стал бы огромным быком». «На вопрос мой одному крестьянину, кому теперь на Руси жить хорошо, он ответил: «У кого нет никакого дела с землей». Солдат ответит, у кого нет дела с войной, купец – с торговлей. И вообще – с настоящим. Кто с будущим живет – тому хорошо. Но будущее теперь никому не известно. Значит, тому хорошо, кто верит или даже просто стремится, движется». «Завет художнику. Не искушайся дробностью жизни: в политике, в хозяйстве: страдай или радуйся в этом, но не смешивай одно с другим. Помни, что раз ты художник, жизнь тебе хороша». «Помню, Петров-Водкин писал яблоко во время революции и потом говорил мне, что такое яблоко он мог написать только во время революции». «Вот адский вопрос литературы: что же, художественное слово есть только последнее, самое вкусное блюдо стола мирной жизни, или оно и в голодное время может быть так же убедительно, как пуды черного хлеба?» «Газеты выписаны, но не получаются, потому что говорят, что по дороге выкуриваются. Ничего не знаем». «Судьба ведет людей, конечно, к себе в дом, но какими путями – нам неизвестно, и едва ли найдется хоть один человек, угадавший с юности свою судьбу. У нас в России теперь вот как это видно! Возьми любую жизнь своего поколения и читай, как кому, да! Всякий пришел к себе в дом, но такими кривыми путями». «Почти десять лет я оставил Петербург и вернулся в Ленинград: да, действительно Ленинград, потому что Петербург умер – это другой город. Но Петербург был моей писательской родиной, и как только вышел я на Неву, мертвецы окружили меня и подавили все восприятие современности…» «Наша революция там, в этом мире воды и суши называется землетрясением: потряслась суша, исчезли косные берега, вода разлилась, бросилась в иное русло. Все, что у нас называется искусством, у них – отражение неба в воде – это все их искусство исчезло, потому что смущенная вода стала мутной. И так долго воде привыкать к новым берегам, размывать их, обтачивать камни, пока не станет это дело своим, привычным, и берега, обточенные, устроенные, поросшие деревьями, будут своими берегами. Тогда осядут мутные частицы на дно и начнется в воде игра света с небом в отражениях». «Строят плотину. Человек тридцать работает с воротом, и все до одного рабочие связаны делом друг с другом так, что если один неверно или худо работает, то это сразу же и заметно. Что, если бы в литературе тоже так ясно видна была бы цель и роль каждого писателя». «Литература, вероятно, начнется опять, когда заниматься ею будет совершенно невыгодно». «Архивом своим заниматься надо, потому что это именно долг мой, живущего человека, в отношении себя, как покойника (да, действительно, заниматься своим архивом – это значит создавать свои похороны)». «Перечитал речь Тургенева при открытии памятника Пушкину… что «простой народ» ни в какой стране не читает своих гениев. Теперь в этом вся закавыка. Мы не знаем, кому мы книгу даем и что из этого выйдет. Не в писателе дело теперь, - довольно написано! – а в читателе». «Вклинился вопрос, как заноза в тело, ничего другого не впускает в душу: быть войне из-за Чехии, или помирятся все, чехи у утратой, демократы с Гитлером… Все народы всего мира органически не хотят войны и боятся ее ужасно (помнят 1914 год). Люди готовы отдать последний кусок, чтобы охранить себя от войны… И этим страхом пользуется Гитлер, чтобы держать все правительства в своих руках, побеждать и забирать без пролития крови целые государства». «В воздухе висит: война или мир? Ждут отставки Чемберлена. Отдыхал, пытался писать и вечером поехал в Москву. По дороге любовался людьми русскими и думал, что такое множество умных людей рано или поздно все переварит и выпрямит всякую кривизну, в этом нет никакого сомнения: все будет КАК НАДО». «…Тотальная война, в которой встанут на борьбу священную действительно в с е, как живые, так и мертвые. Ну-ка, ну-ка, а вставай, Лев Николаевич, много ты нам всего наговорил». «Каждый из нас не тем подавлен, что среди белого дня самолет, управляемый мальчиком, снижается и из пулемета в окна школы расстреливает школьников. Или что в центре многолюдного города падает тонна динамита и летят в разные стороны головы, руки, ноги женщин, стариков и детей. Даже к этому люди привыкают, спасаясь тем, что кого убило, тот не чувствует, а кто остался, тот радуется, что сам уцелел. Не это страшно, а вот страшно всем, что это м о ж н о, и против никто ничего не может сказать». «Коты от голода, страшного холода этой зимы куда-то исчезли. Видел одного кота, живущего в печке, исхудалого, а люди в той же холодной квартире жили и не очень ежились. Вот и говорят в благополучии: живуч, как кошка. Наверно, теперь у кошек в неблагополучии говорят: живуч, как человек». «Прошлую кампанию немцы, наступая на Москву, убедились, что прямая не есть кратчайшее расстояние между Москвой и Берлином. В нынешнюю кампанию 42-го года они убедились под Сталинградом, что и кривая не есть истинный путь». «Все искусство такое, все оно, как решето, рассчитано на избранных, все оно учит лучших. А война – та учит в с е х». «Заведующий спрашивает: почему я не черпаю материалов на фронте. Отвечаю, что там кровь, и я крови раньше видел много, довольно, теперь смотрю на слезы в тылу». «Война как испытание всей любви: столько слов наговорили о любви, что теперь уже ничего не понять, но война – это проверка словам». «Когда перевалит за семьдесят, то кажется, будто смерть людей так и косит, так и косит, и мир мертвых становится больше намного мира живых. И вот по мере того, как люди, мои сверстники, отходят, мне кажется, будто они поручают мне сказать о них оставшимся и своим писанием я выполняю их поручение. Мне кажется, я даже и знаю, что именно мне надо сказать, а тревожит одно: сохранятся ли среди живых еще такие, кто может понимать мой язык о мертвых». «Сейчас еще теплится Мысль возле страдающих, но если новая эпоха принесет освобождение от голода и страха, то человек обратится в скотину. Мы этого, однако, не думаем, потому что «праведников» (то есть личностей) достаточно в обществе, чтобы в решительный момент сила Мысли удержала Бытие от разрушения». «Знаю, что подстилало доброе дело постройки Беломорканала, но я хотел не о подстилке написать… Гадость подстилает не только канал, но и все на свете, если будем искать гадость – найдем, гораздо труднее найти хорошее. Посмотрите на докторов – одни из них ищут в человеке болезнь и этим специально только и занимаются, чтобы ее найти. И, конечно, находят, потому что почти все люди больны чем-нибудь в какой-нибудь степени. Но все люди, за исключением небольшого числа безнадежных, относительно здоровы. И есть доктора, которые ищут в человеке не одну болезнь, а и здоровье, и лечат человека тем, что поощряют здоровье, и оно преодолевает болезнь». «Вишни цветут… Необъятная теснота белых цветов, как собор наших душ: такими мы сойдемся когда-нибудь и такими останемся». «Деревья опадают, и все, что остается на них, все последние листики яснеют, и нам, конечно, по себе кажется, будто они глядят сверху на опавшие листья и говорят между собой: «Вот они все опали, а с нами еще не известно, что будет: они пали и лежат, а мы, может быть, еще соберемся с духом и улетим». Мне кажется о себе, что я тоже какой-то лист, стремящийся избежать общего уплотнения внизу в удобрительную массу, и мало того! Смешаться с птицами и улететь без крыльев, прямо по ветру». * «Становится совсем непонятным, как мало люди берут из того, что им дано на земле и как счастлив я, что свою долю в значительной мере взял».
73 понравилось
