Бессонница. Том 1

"... некоторые сны действительно запросто могут убить."

"... когда с тобой происходит что-то чудесное, потом обычно приходится за это платить. И цена, как правило, бывает высокой. Очень высокой."

"– На свете есть вещи похуже бессонницы. Например, предательство. И особенно если тебя предают те люди, которых ты любишь."

"Когда человек ложится спать, его мозг превращается в подобие сороки, которая ворошит самые ненужные воспоминания и впечатления и ищет не что-то ценное или полезное, а самые яркие и блестящие фрагменты. А потом собирает их в какие-то отвратительные коллажи, напоминающие шоу уродов, которые обычно производят впечатление, но смысла в них не больше, чем в детском лепете".

«Я делаю все, что я делаю, в спешке, чтобы успеть сделать что-то еще».

"Он был особенным, ее сын, не таким, как все… но мир не любит таких людей. Мир пытается их выкорчевывать, как сорняки с огорода."

"Все жизни – разные. Все они в равной степени важны или не важны, с какой стороны посмотреть."

"... табачный дым не растворяется, а оседает на стенах, на окнах и в легких".

"Ральф представил свой огромный, проржавелый от долгого неупотребления поршень, терпеливо ждущий своего часа, чтобы воспрять. Представил и усмехнулся. Просто не смог сдержаться. И тут ему в голову пришла одна жуткая мысль, что по его ауре можно читать мысли, и он поспешно выбросил из головы все эротические фантазии. Ему и так уже показалось, что Луиза поглядывает на него как-то уж слишком подозрительно."

"Не стоит золотить червонец золотой".

"Манипуляции за спиной человека – это не самый хороший способ показать, как ты его любишь и как ты о нем заботишься".

"– Мне только шестьдесят восемь, Ральф. Я знаю, что для нашего фонтанирующего молодостью бодрого доктора это слишком много, но для меня это вполне нормально, моей маме было девяносто два, когда она умерла – это было в прошлом году. А отец умер в восемьдесят шесть. В нашей семьей умереть в восемьдесят лет – это считается рано… и если мне предстоит провести еще девятнадцать лет жизни в месте, где обед объявляют по матюгальнику, я просто сойду с ума."

"Ральф задумался о сбалансированном трехразовом питании на всю оставшуюся жизнь – никаких больше пицц с острым соусом от Гамбино, никаких сандвичей из «Кофейника», никаких чизбургеров из «Мексико Милт» – и решил, что подобная перспектива его не прельщает."

"Когда Каролина умерла, он начал всерьез опасаться, что та наивность, с которой он смотрел на мир до восемнадцати лет, все же осталась при нем, когда он повзрослел, и теперь, когда он стареет, эта наивность опять начала проявляться".

"Знаешь, что? Ему тридцать пять или тридцать шесть лет, и ему кажется, что когда ему исполнится сорок, он… остановится. То есть ему потом всегда будет сорок, всю оставшуюся жизнь. Ему кажется, что люди стареют, когда им исполняется шестьдесят, а дальше они вообще уже не имеют права на существование, то есть если вам больше восьмидесяти, то проще сразу отвезти вас к доктору Кеворкяну – чтобы не мучились."

"Меня все-таки не в сарае воспитывали".

"Спасибо Господу за маленькие одолжения."

"В окнах моей набирающей скорость машины я вижу,
как все, что я люблю, уносится прочь: непрочитанные книги,
несказанные шутки, и места, где я не был…"

"Люди, у которых в голове пусто, всегда живут долго, дольше всех остальных, – пояснил он тогда. – Они ни о чем не беспокоятся, им всегда хорошо. И поэтому у них нормальное давление и все в порядке с сердцем. Так чего бы не жить сто лет?!"

"Жизнь – это колесо, подумал Ральф, и ему показалось, что эта мысль приходила к нему и раньше. Рано или поздно ты возвращаешься к тому, что когда-то оставил позади. Хорошо это или плохо, не знаю, но так получается."