Собрание сочинений в 14 томах. Том 9. Пьесы

Действие первое.
Сцена 1.
Лорд Бругил.
« В « Трёх Журавлях», в июне, в месте том,
Где есть обычай торговать вином,
Вас 25-ого, достойный лорд Бругил,
Ждать будет тот, кто некогда любил».
( Осматривается).
На месте я. Нельзя сей не узнать харчевни!
Здесь бедный Чарльз, Ворчестер бросив древний,
От Кромвеля себе убежища искал,
Но голову, увы, он всё же потерял.
( Снова смотрит в письмо).
Кто ж это мне послал вот вдруг рукописанье?
Вчера его я получил, и начертанье…
Лорд Ормонд
( вставая)
Храни вас Бог, почтенный лорд Бругил.
Лорд Бругил
( презрительно осматривая его с ног до головы)
Так вот он, давний друг, меня что так манил
Сюда, в вертеп сомнительный и грязный,
Из дома милого интригой безобразной
В столь ранний час! Мне имя называй
Своё! Откуда ты, презренный шалопай?
И кто тебя послал? К чему ты пригласил
Меня сюда? Ты мне знаком?..
Лорд Ормонд.
Но, лорд Бругил!
Лорд Бругил.
Ну, отвечай! Я знаю ваше племя,
Что ниже наших слуг предстало в наше время.
Ты слишком смел.
Лорд Ормонд.
Обманывает слух?
Что ж у политика такой трусливый дух?
У друга Кромвеля?
Лорд Бругил
Святоша этот старый,
Так рано потревоженный, бы нраву
Дал волю своему, за замысел твой ловкий
Он с крепкою тебя бы обручил верёвкой,
Что б только убежденья изменить
Твои.
Лорд Ормонд
( в сторону)
Не разбудить его, а усыпить
Надеюсь я.
Лорд Бругил.
Теперь, когда почти
Он равен королю, те шутки не в чести,
Какими сыплешь ты, фигляр лукавый.
Лорд Ормонд.
Но плаха – трон его, и облик величавый
Помазанника кровью омрачён.
Иль вы забыли, кто в измену погружён?
Лорд Бругил.
Мне голос твой знаком, и даже эти взоры.
Но кто ты?
Лорд Ормонд.
Для чего такие разговоры?
В Ирландии не помните ль боёв,
Где ради Стюартов я был на всё готов.

Лорд Бругил.
Вы? Ормонд? Граф! И мой старинный друг!
( С уважением берёт его руку).
Вы в Лондоне! Когда густится тьма вокруг
И Кромвель руки к трону простирает?
О время страшное!.. Ведь если кто узнает,
Тогда уж не сносить своей нам головы…
Скажите, здесь теперь что делаете вы?
Лорд Ормонд.
Что долг велит!
Лорд Бругил.
Но как и почему
Я не узнал вас сразу, моему
Когда вы в первый раз теперь предстали взору?
Неужто седина… И платье, облик новый
Вас так переменили?..
Лорд Ормонд.
Нет, не так,
Как вас. Я – внешне, вы – душой. Вот факт,
Что перед Кромвелем льстецом Бругил суровый,
Предав себя в век этот нездоровый,
Стал ныне, бьёт тому земные он поклоны,
Кто кровью короля открыл дорогу к трону.
Я вас великим видывал в сраженьях,
А нынче вижу низкое паденье!
Лорд Бругил
Я соболезную: удача изменила
Вам, и вы изгнаны, ценю я вашу силу
Оставшуюся, но у вас льют яд уста.
Лорд Ормонд
Глаголет правда в них, честь, совесть, простота.
Однако можем мы претензии отбросить
Друг к другу. Помощь мне…
Лорд Бругил.
Пред Кромвелем? Извольте,
Я буду требовать его прощения для вас.
Лорд Ормонд.
Скорей для вас такой наступит час.
Оплот ваш, подхалим, ваш гнусный лорд-протектор
Вам более, чем мне, грозит, как вивисектор.
Лорд Бругил.
Что слышу я?
Лорд Ормонд.
Да, да, такое моё мненье:
Нет Кромвелю теперь уже успокоенья.
И прежний титул ему тесен стал,
О королевском званье возмечтал,
И верно хочет сан убитого присвоить…
Что ж, страсти мчат его, к чему его неволить?
Пусть станет королём, но путь его злодейский
И связан с гибелью да будет королевской!
Раздавлен будет он присвоенным венцом,
Началу чёрному не с белым быть концом!
Лорд Бругил.
Что говорите вы?
Лорд Ормонд.
В тот час, когда аббатство
Дверь распахнёт, что бы венчать на царство
Назначенного адом в нём владыку,
Падёт он мёртвым, как сорняк поникнет,
Неправедно раб занятого трона,
Руками нашими с мечами поражённый.
Лорд Бругил.
Безумец вы. Охрана, окруженье
Дадут ль осуществить его вам пораженье?
Копейщики ведь путь к нему ваш заграждают
И кирасиры славно защищают
Его особу. У него на стороне
Людей немало, ему преданных вполне.
Лорд Ормонд.
Они за нас.
Лорд Бругил.
Во мне нет твёрдой веры
Что сблизится железнобокий с кавалером.
Лорд Ормонд.
Узрите сами вы собранье пуритан
И роялистов здесь. Парламентёрский стан
Порывом против Кровмеля охвачен,
И с цели общие у нас и этих, значит.

школа драматической поэзии. Эта школа, как нам кажется, имеет своим учителем и родоначальником поэта, характеризующего переход от XVIII века к XIX-му, мастера описаний и перифраз, - того Делиля, который, говорят, под конец своей жизни хвалился, - в стиле гомеровских перечислений, - тем, что он дал нам двенадцать верблюдов, четырех собак, трех лошадей, включая сюда и лошадь Иова, шесть тигров, двух кошек, шахматную доску, триктрак, шашечницу, бильярд, несколько зим, множество лет, еще больше весен, пятьдесят солнечных закатов и столько восходов солнца, что он сам не может их сосчитать.

Критики схоластической школы ставят своих поэтов необыкновенное положение. С одной стороны, они все время кричат им: «Подражайте образцам!» С другой стороны, они обычно заявляют, что «образцы неподражаемы!» И вот, если их ремесленникам, после немалого труда, удается протащить сквозь эти рогатки какой-нибудь бледный сколок, какое-нибудь бесцветное подражание мастерам, эти неблагодарные, рассмотрев новое rehaciamento, восклицают либо: «это не похоже ни на что!», либо: «это похоже на все!» И согласно особой логике, специально для этого созданной, каждая из этих двух фраз есть осуждение.

В драме, - такой, какой ее можно если не написать, то задумать, - все связано и вытекает одно из другого, так же как в действительной жизни. Тело играет в ней свою роль, как и душа: и люди и события, движимые этой двойной силой, бывают поочередно смешными и страшными, иногда и страшными и смешными одновременно. Так, судья скажет: «Казнить его – и пойдем обедать». Так, римский сенат будет совещаться о палтусе Домициана. Так, Сократ, выпив цикуту и беседуя о бессмертной душе и денном боге, прервет свою речь просьбой о том, чтобы принесли в жертву Эскулапу петуха. Так, Елизавета будет браниться и говорить по-латыни. Так, Ришелье будет подчиняться капуцину Жозефу, Людовик XI – своему брадобрею Оливье-Дьяволу. Так, Кромвель скажет: «Парламент у меня в мешке, а король – в кармане»; или рукой, подписавшей смертный приговор Карлу I, вымажет чернилами лицо какого-нибудь цареубийцы, который, смеясь, отплатит ему тем же. Так, Цезарь будет бояться упасть со своей триумфальной колесницы. Потому что, как бы ни были гениальные люди велики, в них всегда живет зверь, который пародирует их разум. Этим они походят на человечество, так как этим они и бывают драматичны. «От великого до смешного один шаг», - сказал Наполеон, когда он убедился, что он человек; и этот луч света, вырвавшийся из приоткрывшейся пламенной души, озаряет одновременно и искусство, и историю; этот крик смертельной тоски определяет сущность драмы и жизни.

В тот день, когда христианство сказало человеку: «Ты двойственен, ты состоишь из двух существ, из которых одно – бренное, другое – бессмертное, одно – плотское, другое – бесплотное, одно – скованное вожделениями, потребностями и страстями, другое – взлетающее на крыльях восторга и мечты, словом – одно всегда прижато к земле, своей матери, другое же – постоянно рвется к небу, своей родине», - в тот день была создана драма. Действительно, что такое драма, как не это ежедневное противоречие, ежеминутная борьба двух враждующих начал, всегда противостоящих друг другу в жизни и оспаривающих друг у друга человека от колыбели его до могилы?

Мы подошли к вершине поэзии нового времени. Шекспир – это драма; а драма, сплавляющая в одном дыхании гротескное и возвышенное, ужасное и шутливое, трагедию и комедию, - такая драма является созданием, типичным для третьей эпохи поэзии, для современной литературы. Итак, резюмируя вкратце отмеченные выше явления, скажем: поэзия имела три возраста, из которых каждый соответствовал определенной эпохе общества, - оду, эпопею, драму. Первобытный период лиричен, древний период эпичен, новое время драматично. Ода воспевает вечность, эпопея прославляет историю, драма изображает жизнь. (Но, возразят нам, драма также изображает историю народов. Да, но как ЖИЗНЬ, а не как ИСТОРИЮ. Она предоставляет историку точную последовательность общих событий, серию дат, массовые явления, сражения, завоевания, распадения царств, все внешнее в истории. Она берет себе внутреннюю сторону. То, что забывает или отбрасывает история, подробности костюма, нравов, физиономий, подкладка событий, словом – жизнь, принадлежит ей; и драма может быть огромной с виду и в совокупности, когда эти мелочи взяты широкой горстью prensa manu magna. Но не следует искать чистой истории в драме, даже если она «историческая». Она излагает легенды, а не факты. Это хроника, а не хронология). Особенность первого рода поэзии – наивность, особенность второго рода ее – простота, особенность третьего – истина. Рапсоды знаменуют переход от поэтов лирических к поэтам эпическим, как романисты – переход от поэтов эпических к поэтам драматическим. Историки рождаются вместе со второй эпохой; хроникеры и критики – с третьей. Герои оды – колоссы: Адам, Каин, Ной; герои эпопеи – гиганты: Ахилл, Атрей, Орест; герои драмы – люди: Гамлет, Макбет, Отелло. Ода живет идеальным, эпопея – грандиозным, драма – реальным. Словом, эта троякая поэзия проистекает из трех великих источников – Библии, Гомера, Шекспира. Таковы, следовательно, - мы здесь лишь подводим итоги, - разные выражения мысли в различные периоды существования человека и общества. Вот три лика их – лик юности, лик зрелости и лик старости. Станем ли мы изучать одну литературу отдельно или все литературы в совокупности, - вывод будет все тот же: лирические поэты предшествуют эпическим, эпические – драматическим.