Это возвышенное существо, которое и до сих пор правит судьбами мира, позволительно назвать божественным не в том смысле, что Иисус вмещал в себе все божественное, или тождествен божеству, а в том смысле, что Иисус заставил род человеческий сделать самый крупный шаг на пути к божественному.
Человечество представляет, в общем, собрание ничтожных существ, эгоистичных, как четвероногие, и даже больше их, потому что эгоизм их более осмыслен, чем у животных. Но среди этой однообразной пошлости возвышаются к небу столпы, свидетельствующие о более благородном назначении человека. Иисус самый высокий из всех этих столпов, указывающих человеку, откуда он происходит и куда должен стремиться. В нем объединилось все, что есть лучшего и возвышенного в человеческой природе.

"Они уже получают награду свою, - говорил Иисус, - у тебя же, когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что творит правая, чтобы милостыня твоя была втайне, и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно. И когда молишься, не будь, как лицемеры, которые любят в синагогах и на углах улиц, останавливаясь, молиться, чтобы показаться перед людьми. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою. Ты же, когда молишься, войди в комнату твою, и затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно. А молясь, не говорите лишнего, как язычники; ибо они думают, что в многословии своем будут услышаны. Не уподобляйтесь им; ибо знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду, прежде вашего прошения у него"

Добрые и злые или по меньшей мере считающие себя такими, или признаваемые за добрых и злых, образу юг два противоположных лагеря. Путь к апофеозу идет через эшафот, характеры приобретают резко выраженные черты и запечатлеваются в памяти человечества в виде вечных типов. За исключением французской революции, ни один из исторических моментов не был таким подходящим для развития скрытых сил, которые человечество держит как бы в запасе и проявляет только в дни своего горячечного состояния и гибели, как именно эпоха, в которую сложился характер Иисуса.

То состояние грубости, в котором у нас, в силу нашей изолированной и чисто индивидуальной жизни, остается человек, не прошедший школу, неизвестно в обществе, где нравственная культура и, в особенности, общий дух времени взаимно передаются благодаря постоянному соприкосновению людей между собой. Араб, не имевший никакого учителя, тем не менее часто бывает весьма развитым, ибо его шатер представляет собой в некотором роде открытую всегда и для всех академию, где из встреч людей хорошо воспитанных рождается великое умственное и даже литературное движение. Деликатность в обращении и тонкий ум на Востоке не имеют ничего общего с тем, что у нас называют воспитанием. Здесь, как раз наоборот, педантами и неблаговоспитанными людьми считают именно ученых. В этом социальном строе невежество, у нас осуждающее человека занимать низшую ступень в обществе, является принадлежностью великого и вполне оригинального деятеля

Один ученый, принимавший участие в подобных дебатах, недавно писал мне: «Некогда приходилось доказывать во что бы то ни стало, что Иисус был Богом, а в наши дни протестантская теологическая школа должна доказывать не только то, что он был не более как человеком, но еще и то, что он сам никогда иначе и не смотрел на себя. Стараются изобразить его человеком здравого смысла и по преимуществу человеком практическим; его преобразуют по образу и по духу современной теологии. Я согласен с вами, что не так следует воздавать должное исторической правде, что это скорее является пренебрежением к ее существеннейшей основе».

Сенсационная апологетика христианства пришла к тому, что признала выгодным создать пустоту на месте исторических обстоятельств происхождения христианства. Чудеса, мессианские пророчества, служившие некогда основанием христианской апологии, стали для нее препятствием, их пытаются устранить. Если верить приверженцам этой теологии, среди которых я мог бы назвать немало выдающихся критиков и благородных мыслителей, то Иисус никогда не приписывал себе чудес; он не воображал себя Мессией; он и не помышлял об апокалипсических изречениях по поводу конца мира, которые ему приписываются. Их нимало не беспокоит, что Папий, столь точно передающий предания, столь усердный в деле собирания подлинных слов Иисуса, является экзальтированным тысячелетником или что Марк, самый старый и авторитетный из евангелистов, почти исключительно занят описанием чудес. Роль Иисуса умаляется до такой степени, что становится довольно затруднительным даже определить, что он собой представлял. При такой гипотезе осуждение его на смерть имеет за собой не более разумных оснований, чем рок, сделавший его главой мессианского, апокалипсического движения. Разве Иисус был распят за свои нравственные поучения, за Нагорную проповедь? Конечно, нет. Эти истины уже издавна были ходячими в синагогах. Никогда никого не убивали за их повторение. Если Иисус был предан казни, то, очевидно, он говорил еще что-нибудь сверх этого.

... одна из основных идей первых христиан состояла в том, что смерть Иисуса являлась жертвой, заменявшей все жертвы старого Закона. Поэтому Тайная Вечеря, относительно которой раз и навсегда установили, что она происходила накануне "Страстей", была признана жертвой, по преимуществу, основным актом нового единения, знамением крови, пролитой за спасение всех людей.
Хлеб и вино в связи с самой смертью стали образом Нового Завета, который Иисус запечатлел своими страданиями, напоминанием о жертве Иисуса вплоть до его второго пришествия.

Высокомерная гордость священников сделала для него {Иисуса} посещение храма неприятным. Однажды некоторые его ученики, которые знали Иерусалим лучше, чем он, хотели обратить его внимание на красоту постройки храма, на удивительный подбор материала и богатство тех даров, которые делались храму во исполнение обета. "Видите ли все это? - сказал им Иисус. - Истинно говорю вам: не останется здесь камня на камне". [...]
Эта манера смотреть критически на все, что происходило в Иерусалиме, возвышать бедняка, который дает мало, унижая богатого, который дает много, осуждать богатое духовенство, ничего не делавшее для блага народа, естественно, восстановила против него священническую касту. Оплот консервативной аристократии, храм, как мусульманский храм, который его заменил, был последним местом во всем мире, где революция могла бы пользоваться успехом. Представьте себе в наше время новатора, который отправился бы проповедовать ниспровержение исламизма у мечети Омара! А ведь надо помнить, что храм находился в центре еврейской жизни. Это было место, где оставалось одно - победить или умереть.

Одной из любимых идей учителя {Иисуса} является та, что он сам есть хлеб, новый хлеб - выше манны, и им должно жить человечество. Эта идея, зерно Евхаристии, принимала тогда в устах Иисуса странно-обязательную форму. Особенно ярко обнаружилось это однажды, когда, будучи в синагоге в Капернауме, он почувствовал в себе такую смелость, которая стоила ему многих из прежних его учеников. "Истинно говорю вам: не Моисей дал вам хлеб с неба, а Отец мой дает вам истинный хлеб с небес". И прибавил:
"Я есть хлеб жизни; приходящий ко мне не будет алкать, и верующий в меня не будет жаждать никогда". Эти слова возбудили сильный ропот. "Возроптали на него иудеи за то, что он сказал: "Я есть хлеб, сошедший с небес", - и говорили: "Не Иисус ли это, сын Иосифов, которого отца и мать мы знаем? Как же говорит он: я сошел с небес?" И Иисус, настаивая еще с большей силой, сказал: "Я есть хлеб жизни: отцы ваши ели манну в пустыне и умерли; хлеб же, сходящий с небес, таков, что едящий его не умрет. Я - хлеб живой, сошедший с небес: едящий хлеб сей, будет жить вовек; хлеб же, который я дал, есть плоть моя, которую я дам за жизнь мира".

.... божественный град созданный Иисусом, следует понимать в различных смыслах. Если бы мысль его состояла единственно в том, что близится конец века, и нужно готовиться к нему, то он не превзошел бы Иоанна Крестителя. Отречься от мира, близкого к крушению, отрешиться мало-помалу от настоящей жизни, устремить свои мысли к грядущему царству - таково было бы последнее слово его проповеди. В действительности же учение Иисуса всегда имело гораздо более широкое значение. Задачей Иисуса было - создать новую жизнь человечеству, а не только уготовать конец существующему порядку. [...]
Он {Иисус} нередко говорил, что Царствие Божие уже началось, что каждый человек носит его в себе и может наслаждаться им, если он вёл праведную жизнь; что царство это создаст себе всякий неприметным образом, искренним обращением сердца к добру. Царствие Божие есть, в этом смысле не что иное, как благо, более совершенный порядок вещей, чем существующий ныне, царство справедливости, которому должен служить каждый верующий по мере своих сил - свобода духа, нечто подобное буддийскому "освобождению", плод отречения от старого мира. [...]
С другой стороны выражение "Царствие Божие" удивительно удачно формулирует ощущаемую человеком духовную потребность в существовании дополнения к земной участи и возмездия за настоящую жизнь.

Мысль, которую Иисус вынес из Иерусалима и которая с этого времени прочно укоренилась в нём, это мысль, что необходимо совершенно порвать со старым иудейским культом. Ему казалось абсолютно необходимо уничтожить жертвоприношения, внушавшие ему такое отвращение, сместить нечестивое и высокомерное духовенство и отменить Закон вообще. С этого момента он уже не является иудейским реформатором, а является разрушителем иудаизма. Некоторые сторонники мессианских идей уже в то время признали, что Мессия даст новый Закон, общий народам всего мира. [...]
Только Иисус первый решился утверждать, что, начиная с него или, вернее, начиная с Иоанна, не существует прежнего Закона. И если иногда он и употреблял более скромные выражения, то это только для того, чтобы не слишком сильно задевать общепризнанные предрассудки. Когда же его заставили дойти до конца в своих рассуждениях, то он сбрасывал все покрывала и заявлял, что Закон не имеет никакой силы. Для доказательства этого он приводил весомые сравнения: "Никто к ветхой одежде не приставляет заплаты из небеленой ткани. Не вливают также вина молодого в ветхие меха". Вот в чем заключается на практике его подвиг Учителя и Творца нового. Существующий храм высокомерными надписями не допускает за пределы свои всех не иудеев. Иисус не признает этого. Этот узкий, непреклонный и жестокий закон пригоден только для потомков Авраама. Иисус утверждает, что всякий человек, который его принимает и любит, и есть сын Авраама. Расовая гордость кажется ему главным врагом, с которым надо бороться. Другими словами, Иисус уже не иудей. Он революционер в высшем смысле этого слова; он приглашает всех людей учредить религию, главной основой которой была бы та особенность, что все люди - дети Божьи. Он провозглашает права человека, а не права иудеев; религию человека, а не иудея; освобождение человечества, а не освобождение иудея. [...]
Учреждена религия человечества, основанная на чувстве, а не на крови. Учение Моисея оказалось превзойденным [...]

... учение Иисуса превратилось в чистый евинизм (евион по древнееврейски - убогий, бедный), то есть в учение, по которому только бедные будут спасены, и настанет царство бедных. "Горе вам, богачи, - говорил он, - ибо вы уже получили свое утешение! Горе вам, пресыщенные ныне, ибо взалкаете! Горе вам, смеющиеся ныне, ибо восплачете и возрыдаете". "Когда делаешь ужин, - говорил он еще, - не зови друзей своих, ни братьев твоих, ни родственников твоих, ни соседей богатых, чтобы и ни тебя не позвали, и не получил ты воздаяния. Но когда делаешь пир, зови нищих, увечных, хромых, слепых, и блажен будешь, что они не могут воздать тебе, ибо воздастся тебе в воскресении праведных". [...]
Впрочем, это было не ново. Уже с давних пор еврейскую расу волновало демократическое движение, наиболее экзальтированное из всех сохранившихся в памяти человечества [...]. Та мысль, что Бог есть мститель за бедного и слабого против богатого и сильного, встречается на каждой странице в писаниях Ветхого Завета. [...]
Пророки, эти истинные трибуны и, можно сказать, самые смелые из трибунов, неустанно громили сильных и установили тесную связь между понятиями: с одной стороны - "богатый, нечестивый, жестокосердный, злой", с другой - "бедный, кроткий, смиренный, благочестивый". Когда в эпоху Селевкидов почти все аристократы отреклись от веры и перешли в эллинизм, - эта ассоциация идей еще более укрепилась. [...] Вступление Иудеи на нечестивый путь, недавнее вторжение совершенно мирского элемента роскоши и материального благополучия вызвали сильнейшую реакцию в пользу патриархальной простоты. "Горе вам, презирающим хижины и наследия ваших отцов! Горе вам, строящим свои дворцы потом других! каждый камень, каждый кирпич, заложенный в них, есть уже грех". Имя "бедного" сделалось синонимом "святого", "друга Господа". Эти именемлюбили называть себя галилейские ученики Иисуса...

Иисус никогда не восставал против закона Моисеева, но чувствуется ясно, что он считает его недостаточным, - и это обнаруживается из его собственных слов. Он непрестанно повторял,что должно делать больше, чем говорили древние ученые. Он запрещал малейшую грубость, он не допускал развода и клятв, осуждал месть, хулил ростовщичество и находил сладострастное вожделение равно преступным, как и прелюбодеяние. Он требовал всеобщего прощения обид. Мысль, на которой он основывал эти правила высшей нравственности, была всегда одна и та же: "...Да будете сынами Отца вашего небесного, ибо он повелевает солнцу своему восходить над злыми и добрыми... Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли и язычники? Итак, будьте совершенны, как совершенен Отец ваш небесный".
Чистое почитание, религия без жрецов и без внешних обрядностей, основанная всецело на чистом сердце, на подражании, на непосредственном общении совести с Отцом небесным - таковы следствия этих правил. Иисус никогда не отступал перед этим смелым выводом, делавшим его истинным революционером в лоне иудаизма.

Маловероятно [также], что Иисус знал по гречески. Этот язык был слабо распространен в Иудее, за исключением правящих классов и населенных язычниками городов, как, например, Кесарея. ... Ещё менее оснований думать, чтоб он был знаком с греческой культурой. Греческая наука была в большом гонении у палестинских учителей, которые заодно проклинали "того, кто разводит свиней, и того, кто учит сына греческой премудрости". Во всяком случае, эта наука не проникала в такие маленькие городки, как Назарет. ... Несомненно лишь одно, что в Иерусалиме греческий язык тогда изучали мало, что греческую науку находили опасной, что занятие ею считалось пристойным для рабов или для суетной прикрасы женщин. Одно лишь изучение Закона считалось почтенным и достойным серьезного мужа. ... Итак, ни прямым, ни косвенным путем ни один элемент эллинской культуры не достиг Иисуса. Вне науки иудаизма он ничего не знал; его ум сохранил ту простодушную наивность, которая всегда ослабляется обширным и многосторонним образованием. ... К счастью для него, он столь же мало был знаком с уродливой схоластикой, которая преподавалась в иерусалимских синагогах и из которой скоро вышел Талмуд. ... Гораздо большее влияние имело на него чтение Ветхого Завета. Канонические священные книги распадались на две главные части: Закон, то есть Пятикнижие, и Пророки в том виде, в каком мы знаем их теперь. ... Что касается пророчеств и псалмов, то сложилось {у древних иудеев] убеждение, что в этих книгах каждое сколько-нибудь темное таинственное выражение относилось к Мессии, и в нем прежде всего искали тип, который должен был осуществить все национальные надежды. Иисус разделял общее влечение к этим аллегорическим толкованиям, но, вместе с тем, и истинная поэзия Библии, которой наивные иерусалимские толкователи совершенно не замечали, была открыта его могучему духу. Закон, по видимому, не имел в глазах его особенного обаяния; он был убежден, что мог бы и сам дать в этом роде нечто лучшее; но религиозная поэзия псалмов как нельзя более отвечала его мягкой, лирической душе; эти священные песни в течении всей его жизни служили ему духовной пищей и ободрением.

В результате простого и тихого образа жизни, который вели в Галилее, было полнейшее равнодушие ко всякой внешности и к суетным излишествам в отношении утвари и одежды, в которых наш печальный климат заставляет нас нуждаться. Холодные страны, вынуждая человека вечно бороться с внешним миром, дают слишком высокую ценность стремлению к благосостоянию. Наоборот, страны, вызывающие лишь малочисленные потребности, являются родиной идеализма и поэзии. Все аксессуары жизни здесь ничтожны по сравнению с радостью бытия. Украшения домов здесь излишни, ибо в них стараются оставаться как можно меньше. Подкрепляющая и регулярная пища более суровых климатов для юга оказывается тяжелой и неприятной. Что касается роскоши одежды, то как соперничать с той, которою Бог одарил землю и птиц небесных? Труд в этого рода климатах является бесполезным; результаты его не стоят того, во что он обходится.