Мир архитектуры: Лицо города

У движения в городе своя особая геометрия, гипотенуза может оказаться длиннее суммы катетов, если она пересекает железнодорожную ветку или недавно отрытую траншею, дуга может оказаться короче своей хорды, если хорда ведет через рынок и т.д.

Все еще сложнее, потому что в дело вмешивается человеческая психика. Прямой как стрела путь мимо совершенно одинаковых зданий считывается как более длинный сравнительно с зигзагообразным движением в меняющемся окружении, если даже пройденный путь во втором случае длиннее в метрах или шагах. Еще короче кажется путь, если что-то — любопытная витрина, афиша или внезапно открывшийся вид — расчленяет его на несколько относительно небольших отрезков. Но если таких отрезков очень много, если наш путь пролегает через очень уж занимательное окружение, как бывает в чужом и привлекательном городе, то за счет напряжения всех чувств путь словно резко удлиняется.

Экологическое сознание не может не быть историческим, ведь все связи живого, все перестройки подобных связей несут на себе отпечаток прежнего исторического опыта. Воодушевление возможностями техники не могло не смениться чувством тревоги за дальние эффекты ее применения. Все полнее овладевая историческим знанием, в том числе и знанием об истории поселений, градостроители утратили излишнюю самонадеянность, ведь выяснилось, что во многом города, создававшиеся нашими предками, превосходили наши современные города, хотя и уступали им во многом. Когда же историческое знание становится для всякого профессионала интеллектуальной и нравственной нормой, он начинает острее видеть будущее в том, что уже есть сейчас, в том, что создано веками развития.

Остановить самопроизвольное расширение города во все стороны и предотвратить стихийное разрушение его исторического ядра мы сможем только в том случае, если обоснованно выделим приоритетные направления развития. Именно по приоритетным направлениям должны пролечь магистральные русла коммуникаций, силовые линии роста жилых, производственных, деловых территорий.

Капиталистический город не в состоянии поставить задачу таким образом. Его сегодняшняя структура порождена бесконтрольным разрастанием автомобильного транспорта, что отвечает в конечном счете интересам автомобильного бизнеса. Автомобиль породил гигантскую зону жилого пригорода, а затем обитатели одно- и двухэтажных домиков на небольших участках оказались прикованы к автомобилю невидимой, но прочнейшей цепью. Для рассредоточенного жилья другого средства сообщения нет. Совсем не случайность, что связанные с автомобильной промышленностью и дорожным бизнесом строительные компании протягивают все новые дорожные системы, а затем с помощью целой системы льгот привлекают новые и новые тысячи горожан. Сначала один, а затем и два автомобиля в семье становятся жизненной необходимостью. Иначе не доберешься ни до торгового центра, ни до места работы, ни в гости, ни в школу.

Над нашими городами такая фатальная зависимость от автомобиля отнюдь не тяготеет. Умножая число личных автомобилей, мы все же рассматриваем их как дополнительное к общественной системе транспортное средство, что дает нам в руки огромное преимущество. Важно не потерять его, закладывая уже сегодня основы города XXI века.

Возмутительно даже думать о том, чтобы наши города входили в XXI век с миллионами контейнеров для мусора, которые с грохотом (рассыпая немало по пути) перегружают по утрам тысячи специализированных автомашин. С этими «пунктами подкормки» крыс, ворон и мух давно пора кончать. <...>

Строительство многоэтажных подземных автостоянок — непростое дело, ведь нужно защититься от грунтовых вод, обеспечить эффективную вентиляцию. И все же это — единственный целесообразный путь, и следование по нему оборачивается немалыми выгодами, как только мы начинаем подсчитывать, во что обходятся открытые автостоянки внутри жилых массивов, сколько места они «съедают» и как отравляют всем жизнь.

Да, жестокой ошибкой обернулась нам близорукость экономического и законодательного мышления 30-х годов, когда между словами «государственная собственность» и «бесплатность земли» установили тождество. Иллюзорная бесплатность обернулась жесточайшей бесхозяйственностью, разбазариванием ценнейшей городской земли, ценность которой признавалась только на словах. Иллюзия бесплатности обходится нам всем очень дорого. Низкая плотность использования территории оборачивается миллионами километров трубопроводов и кабелей, миллионами тонн горючего, сожженного в лишних перемещениях транспортных средств, миллиардами часов, потерянных на дополнительные километры городских маршрутов.

Более того, рыхлость территории отнюдь не является стимулом для интенсификации коммунально-складского хозяйства, десятилетиями топчущегося на месте. Между тем давно известны пути выхода из образовавшегося тупика. Нужно лишь одно условие: вытеснение ведомственного, внеэкономического мышления, раздирающего город на части, хозяйственным механизмом, способным реализовать действительные преимущества социализма.

В самом деле, пока речь идет о двух, трех или четырех этажах, фасад здания по габаритам своим все еще сопоставим с человеческой фигурой, с деревом и кустом, с дверьми подъезда и уличным фонарем. В этом случае каждая деталь, каждый нюанс формы или цвета мгновенно фиксируется взором. Они — значимы! Когда дом тянется на двадцать или даже сорок шагов по улице, смена характера стены происходит часто. Улица между такими домами довольно узка, так что мы не всегда можем охватить взглядом весь дом на противоположной ее стороне: приходится поворачивать голову, и влево, и вправо, и вверх. Поэтому какой-нибудь скромный эркер, в боковом окне которого к тому же виден цветок в горшке и занавеска, приобретает огромное значение.

Проезды или узкие проходы внутрь дворов из-за небольшой длины каждого дома следуют часто, один за другим, и какое-то особое любопытство, возможно доставшееся нам в наследство от древнейших времен, непременно заставит заглянуть, нет ли там чего-то особенного. Чаще всего нечто занимательное обнаруживается — так, если в Вильнюсе спускаться к Ратушной площади от Остробрамской часовни, вдруг видишь деревянного гусляра, усевшегося у бокового подъезда, и... не подойти невозможно. А что за чудо — оказаться перед Крутицким теремом в Москве, пройдя несколько десятков шагов по ничем не примечательному переулку.

Иное дело, когда огромной длины (с конца 60-х годов их стали растягивать до полукилометра) и высоты дома стоят с огромными же разрывами между ними. Расстояние до соседнего фасада так велико, что дом виден целиком. Тайны в нем нет, и, подходя ближе, ничего нового обнаружить не удастся. Даже если и есть какие-то индивидуальные детали, они слишком малы в сравнении с безмерностью фасада, и потому их силы недостает, чтобы преодолеть разрыв между человеком и жилым «ульем», созданным для него.

Почему нас нисколько не раздражает стандартность автомобилей или заправочных станций, почему многих задевают попытки придать своеобразие по природе своей одинаковым автобусным остановкам, а однородность городского окружения вызывает в нас такое чувство, будто нас лишили чего-то очень важного? Непростые вопросы, и чтобы в них разобраться, необходимо вдуматься.

Во-первых, стандарт вовсе не относится к новейшим изобретениям, когда речь идет о городской среде. Стандартной была структура древнегреческого дома: глухая стена с калиткой в ней, маленький внутренний дворик, на который открыты все помещения. Стандартна структура западноевропейского средневекового дома: три или пять окон по фасаду, лавка на первом этаже, два жилых этажа, высокий чердак, занятый обычно складом. Стандартна структура крестьянского жилища, да и городского мещанского дома — на Руси их издавна покупали на рынке готовыми, разбирали по бревну, перевозили и собирали вновь. А дворянское жилище? <...>

По-видимому, дело не в стандартности структуры. Тогда в чем? В индивидуальности деталировки, украшений, декора? Несомненно, хотя при внимательном анализе мы, безусловно, обнаружим и здесь множество типовых деталей. <...>

Нет, главное все же не в украшениях. Главное — в размерах и в способе расстановки зданий, в сочетании размеров и способа планировки микрорайона.

Однако на поверку все оказалось не так просто. Во-первых, бурное строительство в пригородах на деле не означало никакой децентрализации крупных городов — ведь размеры городов увеличивались, причем в форме непрерывного расползания единого пятна сплошь урбанизированной территории. По сути дела, речь шла всего лишь об одной из возможных форм городского роста. Притом далеко не самой выгодной — большие потери ценной городской земли, растянутые коммуникации, удаленность от центров и основных мест приложения труда. А главное — весьма призрачными оказались настойчиво рекламируемые преимущества «жизни на природе».

Начать с того, что самой природы не оказывается и в помине — пригород «вытаптывает» ее сплошной малоэтажной застройкой не меньше, чем многоэтажные кварталы традиционных городских районов. Палисадник, клочок газона, кустарник, одинокое дерево — вот, пожалуй, и все, доступные пригороду суррогаты природы, которые не столько заменяют, сколько подчеркивают ее отсутствие. Более того, сплошное кольцо застроенных таким образом пригородов все больше и больше отрезает город от открытых пространств, сельскохозяйственных земель, природных ландшафтов. И вот уже на горизонте одного пригорода маячит другой — они смыкаются, образуя нескончаемое «море» индивидуальной застройки.

И здесь еще одна важная особенность — в отличие от идеальной «общины» Говарда малоэтажная застройка пригорода отдельными домиками разобщает людей еще больше, чем стандартные «соты» многоэтажных жилых домов. С течением времени стало понятно — неистребимый дух старой городской окраины, не поспевающей за новациями городской жизни, удаленной от города и потому вечно завидующей ему, витает над новыми районами-спальнями, несмотря на чистенькие газоны, престижные супермаркеты и доставку на дом едва ли не всех благ современной цивилизации. Синдром предместья, как чего-то второсортного по отношению к «настоящему» городу, продолжает срабатывать сейчас точно так же, как пятьдесят, а теперь уже даже и сто лет тому назад.

В то же время по мере активного расширения территориальных границ все больше возрастала общекультурная и архитектурно-художественная ценность исторически сложившейся среды, сосредоточенной в пределах центрального ядра. Старый центр все больше претендовал на роль своего рода отдушины, островка безопасности в бурном море суеты и быстро сменяющих друг друга «новаций» современного города. Центры крупных исторических городов все чаще стали частично или даже полностью ограничивать въезд на свою территорию индивидуального автомобильного транспорта. Появились улицы и даже целые зоны, безраздельно отданные пешеходу. В связи с проектированием пешеходных зон все большее внимание стало уделяться изучению уникальных свойств исторически сложившейся городской среды — ее органической целостности и в то же время разнообразию, богатой информационной насыщенности, гуманному человеческому масштабу пространств. Вместе с ответами на такие вопросы к архитекторам стало приходить более глубокое понимание объективных закономерностей формирования городской среды. И это понимание не может не проявиться при проектировании новых районов города, лежащих далеко за пределами исторического ядра.

Сохраняя старую планировочную структуру от разрушения, мы на самом деле учимся создавать новую, отвечающую масштабам современного, развивающегося города. Неоправданные вторжения новой архитектуры в сложившуюся городскую среду заставляют нас глубже вникнуть в действительное содержание архитектурного формотворчества, разобраться в самой природе и особенностях восприятия архитектурного образа. Создавая пешеходные зоны в исторически сложившейся среде, мы на самом деле учимся во многом утраченному искусству формирования художественно осмысленной, сомасштабной человеку — да что там, просто уютной — городской среды.

В силу особенностей своей деятельности проектировщика градостроителю свойственно относиться к городу как к инженерно-строительной конструкции, очень большой и сложной, но все же конструкции. Поэтому применительно к городу его больше волнует вопрос, каким должен быть город, а не каким он может стать в силу имеющихся объективных предпосылок.

Такая позиция имеет далеко идущие последствия. Коль скоро город — конструкция, изделие, вещь, ей может быть придана любая функционально оправданная или попросту красивая форма. Замысел конструктора доминирует над инертным материалом, в котором ему предстоит воплотиться. Живая действительность подменяется иллюзорной реальностью чертежа. И тут является идея правильной, регулярной организации пространства, идея геометрического разбиения плоскости чертежа, идея симметрии. В погоне за рисунком, планом градостроитель часто забывает о том, что он имеет дело лишь с графической моделью действительности, а сама действительность много сложнее. Причем вся действительность, то есть сложное взаимодействие природных и социальных сил в реальном физическом пространстве, едва ли может рассматриваться как инертная подоснова для геометрических построений планировщика.

Я вовсе не утверждаю, что город не может представлять собой функционально и эстетически упорядоченное пространство — может и должен. Но сам род такого порядка, его законы не сводимы к правильности двумерного орнамента, свободно заполняющего лист бумаги. Воистину симметрия симметрии рознь. Кроме симметрии мертвого кристалла, есть живая, неправильная симметрия листа, дерева, природного ландшафта. Столь свойственная градостроителю любовь к геометрии есть закономерное следствие отношения к городу как к искусственному объекту, неживой оболочке, которая существует сама по себе, до некоторой степени независимо от той природной ситуации, в которую она встроена, и от той социальной активности, которая ее наполняет. Улей — без пчел и луга, муравейник — без муравьев и леса.

Итак, сломав лестницу масштабности, мы утратили очень многое. Двор — “атом” общественного пространства города — настоятельно требует воссоздания, иначе никто не может понять, где же проходит очень существенная граница между “нашим” и соседним. Переулок — в его нешироком протяженном пространстве осуществляется важный переход от замкнутости и “свойскости” двора к открытости и всеобщности улицы. Улица — очевидное пространство движения людей, к которому тяготеют естественным образом все виды обслуживания. Наконец, площадь — очевидное пространство пребывания, связанное с уличной сетью и потому являющееся центром некоторого района. На подобной “лестнице” нет лишних ступеней. Разумеется, существовать возможно и без них, но владеть городским пространством непосредственно, минуя названные переходные уровни, оказывается, все же затруднительно или вообще невозможно.

И все же безуспешность каждой отдельной попытки охватить той или иной “формулой” весь город отнюдь не означает беспомощности совокупности всех попыток. Напротив, нам удалось понять, что есть в городе вещи программируемые и есть такие, что вырастают из своеобразного диалога программиста и городской жизни. Совмещение разных попыток понять “весь” город позволило, во всяком случае, увидеть, что у него есть “каркас”, устойчивый, мало изменяющийся за века, и есть “ткань”, куда более подвижная, переменчивая. Каркас способен к развитию за счет своей устойчивости, тогда как городская ткань не столько развивается, сколько переживает бесчисленные метаморфозы: перестраиваются дома, преображается структура внутриквартального пространства, магазины и клубы, фабрики и парки сменяют друг друга.