Цитаты из книги Письма из Ламбарене

Те, кто испытал на себе, что такое страх и физическое страдание, сплочены воедино во всём мире. Между ними существует некая незримая связь. Вместе ощущают они тот ужас, который несёт им жизнь, вместе хотят избавиться от боли. Пусть тот, кто избавлен от мук, не думает, что теперь он снова свободен, что он может преспокойно вернуться в жизнь и занять в ней прежнее место. Однажды изведавши боль и страх, он должен теперь помогать другим противостоять боли и страху, насколько то и другое вообще в человеческих силах, и приносить избавление другим людям - так, как оно было принесено ему самому.

Как это верно, что культура начинается не с чтения и письма, а с ремесла! Здесь нет ни единого ремесленника, и поэтому никакого движения вперёд быть не может. Негры учатся читать и писать без того, чтобы одновременно обучаться ручному труду. Эти познания дают им возможность получать места продавцов и писарей, и они сидят в помещении, одетые во всё белое. Ремесла же находятся в пренебрежении. Будь на то моя воля, я бы не стал учить ни одного негра читать и писать без того, чтобы научить его какому-нибудь ремеслу. Никакого развития интеллекта без одновременного развития способностей к ручному труду! Только так можно создать здоровую основу для прогресса.

День на строительстве проходит как некая симфония.

Lento: Неохотно разбирают люди топоры и секачи, которые я выдаю им, когда мы высаживаемся на берегу. В черепашьем темпе следуют они к участку, где надо валить деревья и срубать кусты. Наконец каждый водворяется на свое место. С большой осторожностью делают они первые движения.

Moderate: Топоры и секачи действуют очень неторопливо. Напрасно пытается дирижер ускорить темп. Обеденный перерыв прерывает эту медлительную пьесу.

Adagio: С трудом привожу я снова своих людей на их рабочее место в душном лесу. Ни ветерка. Время от времени раздается удар топора.

Scherzo: Несколько шуток, которые я с отчаяния отпускаю, оказывают благотворное действие. Все оживляются. То тут, то там слышатся какие-то веселые слова. Кое-кто начинает петь. Становится немного прохладнее. В чащу доносится ветерок с реки.

Finale: Веселье охватило всех. Злосчастному лесу, из-за которого им приходится торчать здесь, вместо того чтобы спокойно сидеть в больнице, придется плохо. С дикими возгласами они ему угрожают. С пронзительными выкриками впиваются они в деревья. Топоры и секачи состязаются друг с другом. Но теперь надо, чтобы ни одна птица не пролетела мимо, ни одна белочка не выскочила из чащи, чтобы никто ни о чем не спрашивал, никто не отдавал никаких приказаний. Достаточно малейшего отвлечения, как все волшебство исчезает: топоры и ножи умиротворяются, начинаются разговоры о том, что произошло, или о том, кто что слышал, и к работе людей уже не вернуть. По счастью, никаких отвлечений нет. Бушевание продолжается. Даже если этот finale длится всего полчаса, и то день не потерян. А он продолжается до тех пор, пока я не крикну: Amani! Amani! (Довольно! Довольно!) — и не дам этим сигнал к окончанию работы.

Но как только начала ощущаться нехватка продуктов, туземцы поели маис, оставленный для посадки. В довершение всего жители самых голодных районов ринулись в те места, где положение было лучше, и разграбили там плантации. От этого стали бедствовать и другие районы. Теперь ни у кого уже не хватает мужества что-нибудь сажать. Все равно ведь плантации станут добычею мародеров. И вот люди в деревнях сидят сложа руки и ждут своей участи.

Этот недостаток энергии и неуменье приспособиться к тяжелым условиям типичны для туземцев Экваториальной Африки и заставляют жалеть их.

Допустим, что у них нет никакой растительной пищи. Но в лесу и на равнинах можно настрелять дичи. Два десятка вооруженных ножами и копьями мужчин могли бы окружить стадо кабанов и убить хотя бы одного зверя. Кабаны здесь далеко не так опасны, как в Европе. Однако голодающие негры не решаются на это: они сидят у себя в хижинах и ждут смерти — просто потому, что настал голод. К ним никак не применимы слова: «Голод в мир гонит», — а скорее уж: «От голода руки опускаются».

Разводить небольшой огонь около своего места разрешено каждому. Без этого негру, здоровому или больному, никак не прожить. Целый день он себе что-нибудь стряпает. Ночамй пламя помогает ему перенести сырость, а дым отгоняет москитов. Сами мы с трудом переносим этот чад. Больные же наши нисколько от него не страдают. Так у меня в бараках постоянно горит полсотни огней и огоньков. То, что больница до сих пор еще не сгорела, это чудо, которому я уже перестал удивляться. Но когда огонь начинают разводить под нарами, я впадаю в тревогу. Поэтому с помощью переводчика и пуская в ход жесты я запрещаю им это делать, тушу сам огонь и водворяю больных на свои места. Через два часа огонь под нарами зажжен снова. Повторяется та же сцена, только жесты мои становятся выразительнее, а голос — громче. Теперь они все отлично поняли. После полудня огонь под нарами горит снова. Я выхожу из себя, в голосе моем появляются патетические ноты. Но оба бенджаби спокойно смотрят через мое плечо куда-то вдаль, как будто слова мои — гимн, обращенный к солнцу. Ночью я по какому-то поводу захожу еще раз в больницу. Оба огня под нарами продолжают гореть.

Но почему же тогда они не покупают себе на заработанные деньги ни москитников, ни одеял? Да просто потому, что москитники стоят дорого, а они, как и пристало истым дикарям, с большей охотой приобретают табак и разные мелочи, чем полезные вещи. В таком случае следовало бы их нанимателям обеспечивать их москитниками и одеялами! Совершенно справедливо. Но ведь они тотчас же отдадут то и другое за бананы, табак и разные безделушки, которые предложит им какой-нибудь негр, приехавший из ближайшей деревни, точно также, как они охотно меняют топоры и секачи своего нанимателя на какую-нибудь ерунду, а потом объявляют, что потеряли их.

Крановщик должен по сигналу наблюдателя, который, перевесившись через борт, следит за движением лодки, поднимать и опускать кран, останавливать его и поворачивать в стороны. Взгляд его прикован к подающей сигнал руке. Достаточно на полсекупды опоздать или, напротив, поспешить — и последствия могут оказаться роковыми. Тот, кто в течение нескольких часов следит за этой работой, испытывает такое необыкновенное нервное напряжение, что его, пожалуй, уже никогда больше не соблазнят ни скачки, ни спортивные состязания.