Отзывы о книге Я/Или ад

Вступление/Пролог

«Я/Или ад» - сборник/омнибус романов/новелл современного/молодого русского/русскоязычного писателя/прозаика Егора/Георгия Георгиевича Радова/Радова. В романах/новеллах поднимется/затронута тема/проблематика идентификации/осознания собственного/своего я/ада. Кто/что мы/бытие такие/такое? Как/почему мы/оно действуем/функционирует одновременно/параллельно на/в нескольких/многих уровнях/пластах сознания/бытия. Обо/об всем/этих этом/замечательных вещах/беспорядке поведает/расскажет нам/вам в своём/этом сборнике/книге автор/писатель Егор/Радов.

Алмазное Утро. Житие Блаженного Ильи Сластоуда Составлено преп. отцом Львом Африканским

На первый взгляд издевательский формалистический подход Радова к собственной прозе - вовсе не издевательский. Это остальные русские писатели-мастодонты девяностых, хлебнувшие сполна в восьмидесятых, любили придавить читателя неподъемными издевательскими штампами: хочешь производственный роман? что, не хочешь? ан нет, вот тебе! и ХРРРЯСЬ симулякром производственного романа читателю по башке. Или, допустим, не хотите ли тонкой стилизации под русскую классику? Порядком заинтригованный читатель робко соглашается, а они БУЛТЫХ - целое корыто русской классики ему на лысину - НА, ЖРИ, ДА НЕ ОБЛЯПАЙСЯ.

Радов поступает намного миролюбивее/дружелюбнее. Во всех жанрах, что он походя, но старательно имитирует, мы видим нешуточное участливое уважение к читателю и добрую интеллигентную улыбку по адресу к пародируемому. Радов словно застенчиво заимствует что-то, совсем немного и совсем ненадолго, даже не преследуя никакой корыстной цели. Все его конструкты легки, ажурны и совершенно бессмысленны. Вот, к примеру, в «Я» троица ударников ментального производства Ивановых отправляется в кожаных куртках в плавание по вене прямо в мозг Егора Радова, чтобы вызволить того из непреодолимой внутренними ресурсами комы. Их цели благородны, мотивы идеологически прочны, действия скоординированы, а помыслы чисты. Получается практически руководство молодого врача-комсомольца: не навреди и мой руки после процедуры вскрытия.

Возрастающий градус ада

В романе «Или ад» ситуация несколько серьёзнее. Наш старый знакомый Ихтеолус из рассказа «Один день в раю» (пожалуй, самый горький, реалистичный и серьёзный рассказ Радова) втягивается некоей силой в порочный круг перерождений. Ихтеолус не в силах разорвать этот круг и остаться одному во внешнем космосе. Каждое звено цепи его перерождений показывается последовательно сначала в положительном, затем в отрицательном ключе, и Ихтеолус каждый раз невольно задаётся вопросом: куда же попал я? рай это или ад? Или ад, Ихтеолусик, или ад.

Абстрактные войны ромбов и треугольников в двухмерном пространстве

Одна из сюжетных ветвей «Или ада» удивительным (или сугубо намеренным) образом перекликается с прочитанным накануне рассказом Пепперштейна «Абстрактные войны». Пепперштейн со всегда свойственной ему сильной аллегоричностью изображает в рассказе литературу и живопись традиционных форм плоской и нежизнеспособной субстанцией. Буквально: чтобы плоские страницы книг и ридеров и плоские холсты и ватманы с живописью стали чем-то большим, родили стремление, кинули призыв, ввели в смятение а затем и родили некую новую форму творчества/жизни, в стане плоских форм должна произойти нешуточная встряска, абстрактная война. Пепперштейн теоретизирует, а Радов и его собратья по перу в девяностых претворяли эти практики в жизнь, насильно сталкивая флегматичные пласты плоских нарративов и художественных конструкций, вербально взламывая их.

Как придать форму, объём и новое значение плоскому равнобедренному треугольнику? Да очень просто - взять и изломать его. Получившаяся фигура будет страшноватенькой, но тем самым будет достигнут некоторый результат: плоское переродится в объёмное, займёт больше места и обратит на себя гораздо больше внимания. Маяковский с его сумасшедшими размерами и вёрсткой, все ОБЭРИУты давным-давно это знали и вовсю практиковали. Как и Пепперштейн, Радов тоже вводит в роман линию повествования абстрактной войны плоских геометрических форм, изламывающей эти формы в трёхмерную реальность.

Ещё пара занимательных фактов. У Нила Стивенсона в «Анафеме» есть понятие так называемого «теорического мира» - высшего плана бытия, на котором обитают совершенные геометрические формы, теоремы и другие чистые идеи. Геометрия и её теоремы, по сути, заменяют обитателям мира «Анафема» религию. А пошла вся эта геометрическая традиция в литературе от романа Эдвина Э. Эбботта «Флатландия», опубликованного аж в 1884 году. Роман повествует о жизни плоских геометрических фигур, попадающих в трёхмерное пространство. Как писал Азимов, «Флатландия» - лучшее введение в способ восприятия измерений и гиперпространств.

Так что, кто знает, возможно, и наш физический мир - всего лишь результат древнего массового возмущения одного бесконечно плоского поля, изломавшего себя однажды до состояния трёхмерной вселенной. И, возможно, вселенная эта с каждой секундой всё сильнее стремится вернуться в первоначальное состояние.

Призраки коммунизма и фантомы глобализации

В одном, а точнее - сразу в двух местах Егор Радов даже переплёвывает Томаса нашего Пинчона. Эксперты утверждают, что в «Радуге тяготения» есть одно место, где открываются кавычки, которые так и остаются незакрытыми до самого конца романа. У Радова в «Или аде» - ДВОЕ последовательных незакрытых кавычек. Вот и думайте теперь. Ведь, на самом деле, согласитесь, что нагишом они лепили снежки/поджарьте картошечку!/упорство в крамоле/ты вытер в ванной?/поступила в полиграфический институт/B654/H765/N765/T654/N876/D543/ G654/H765/R987/RADOV/RADOV/H767/N893/M876/C342. Ведь пора пошабашить, а то вы уморитесь, умрёте, и кто тогда будет людьми?

не самая высокая оценка только из-за "Я". неплохая, местами забавная, местами остроумная ("подмозговье" и ряд сопутствующих образов), а в финале даже трогательная история. но очень рыхлая, инфантильная и ученическая. я даже подумал, что Радов этот роман в 18-19 написал. а вот "Или ад" - это нечто. это вскрытые мозги, это дикая смесь Зощенко и Дэвида Линча, чернухи-бытовухи-мокрухи с гностическими учениями. это невероятно круто. такими авторами русская литература должна гордиться, помнить их, переиздавать и почитать памятниками и памятью.