Король, дама, валет

В кафе Марте дали не то пирожное, которое она заказала, и Марта взбесилась, долго звала метавшегося лакея, – и пирожное (прекрасный шоколадный эклер) лежало на тарелке, одинокое, ненужное, незаслуженно обиженное.

Скажу даже, что иметь страсть к чему-либо - это, по-моему, величайшее счастье на земле.

Ее пальто и шляпу он положил на постель, и последний наблюдатель в его сознании, стойкий, маленький, еще оставшийся на посту, после того, как, толкаясь и спотыкаясь, разбежались все прочие мысли, - подсказал, что вот так пассажир в поезде отмечает место, которое сейчас займет.

— Она везет меня в Париж! Не город, а шампанское, — но у меня от него всегда изжога. Однако я еду.

Уже в дождях было что-то веселое и осмысленное. Дожди уже не моросили попусту, а дышали и начинали говорить. Дождевой раствор стал, пожалуй, крепче. Лужи состояли уже не просто из пресной воды, а а из какой-то синей, искрящейся жидкости.

Втайне Марта была против этих жульнических, летучих обедов, за которые дерут втридорога, хотя дают дрянь, и это почти физическое ощущение лишней траты, смешанное с чувством, что кто-то надувает и, надувая, наживает, было так в ней сильно, что, если б не тошный голод, она бы вовсе в столовый вагон не пошла. Сердито и смутно она позавидовала юнцу в очках, который при напоминании об обеде полез в карман пальто, висевшего рядом, и вытащил бутерброд.

В стеклах очков внезапно родились два встревоженных глаза.

Первая часть дороги – первая глава путешествия – всегда подробна и медлительна. Средние часы – дремотны, последние – скоры.

В ключе к сложнейшей задаче нас поражает прежде всего именно его простота, его гармоническая очевидность, которая открывается нам лишь после нескладных, искусственных попыток.

Человека лишнего, человека, широкой, спокойной спиной мешающего нам протиснуться к вокзальной кассе или к прилавку в колбасной, мы ненавидим куда тяжелее и яростнее, чем откровенного врага, откровенно напакостившего нам.

Она просунула голову в мягкую, собранную окружность платья; мимо глаз, сверху вниз, пролетела зелёная тень; она вынурнула, погладила себя по бокам и почувствовала вдруг, что этим лёгким зелёным платьем ее душа на время окружена и сдержана.

В осеннем воздухе была уже холодная, предвечерняя ясность...

Красота уходит, красоте не успеваешь объяснить, как ее любишь, красоту нельзя удержать, и в этом - единственная печаль мира. Но какая печаль!

Он втайне сознавал, что коммерсант он случайный, ненастоящий, и что, в сущности говоря, он в торговых делах ищет то же самое – то летучее, обольстительное, разноцветное нечто, что мог бы он найти во всякой отрасли жизни.

Меж тем не было на свете такого электрического пылесоса, который мог бы мгновенно вычистить все комнаты мозга.

Потому-то большинство картин в доме напоминало жирную радугу, решившую в последнюю минуту стать яичницей или броненосцем.

В неожиданных углах комнат горело солнце.

Она находилась в приятном положении человека, которому в близком будущем обещано удовольствие.

...с туманом лёгких мыслей в голове, с мятным ветерком во рту.